Как водится, много букв, но познавательно.
===
Миф о «тоталитаризме» в СССР и его источники 1
Разумеется, слово «тоталитаризм» необходимо писать в кавычках – поскольку оно являет собой исключительно пропагандисткое клише, не имеющее за собой никакого реального смысла. Тем не менее, данное понятие широко распостранилось по современному информационному пространству, став практически стандартом. В том смысле, что при любом упоминании о СССР неизбежно затрагивается этот самый «тоталитаризм» - сиречь, «массовое подавление личности в угоду государству». Под последним, как нетрудно догадаться – понятие-то «пустое» - может подразумеваться все, что угодно. Начиная с пресловутого хождения строем и заканчивая невозможностью читать «оппозиционную литературу». Все это считается следствием одного: «бесчеловечности социалистического устройства», отрицающего (якобы) изначальную индивидуальность личности. (Вместе с ее – индивидуальности – вершиной: частным предпринимательством.)
Однако так ли это на самом деле? В смысле: есть ли в приведенных высказываниях хоть грамм здравого смысла – даже если опустить (пока) вопрос о реальной природе и роли пресловутого «предпринимательства»? Как это не удивительно – а точнее, совершенно неудивительно – но этого смысла нет. (Равно как нет его и в большинстве иных современных мифов.) Поскольку в реальности никакого «строя, основанного на подавлении личного ради блага общего» - не было и быть не может в принципе. Нет, разумеется, это не означает, что не существует подавления личности, как таковой – напротив, как раз данное явление присутствует очень и очень широко. (И присутствовало весь период человеческой «писанной истории».) Вот только подавляется личность вовсе не ради блага некоего «общества», или, тем более невнятного «общего». Поскольку всегда и везде у этого подавления есть весьма конкретные бенефициары. Имеющие, как правило, собственные имя и фамилию.
* * *
Впрочем, до определенного времени последнею заменяло наименование династии. В том смысле, что все монархи по определению выступали именно в роли «главных подавителей» любых проявлений человеческой самостоятельности, до которых они могли дотянуться. Да, именно так: безо всякого «тоталитаризма» эти самые мудрые короли, цари и императоры, князья и бароны (если рассматривать последних в условиях феоднальной раздробленности, когда каждый феодал имел безграничную власть на своих землях) тысячелетиями заставляли своих подданных делать не то, что нужно сами людям, а то, что нужно властителям. Например, коронованные властители, например, имели привычку массово переселять крестьян с одного места на другое, или, скажем, менять у них государственную религию.
Разумеется, никакого согласия на данное действо от народа не требовалось. Поскольку единственным фактором, ограничивающим возможности для подобных действ, была «мощность» аппарата подавления. Иначе говоря, сила армии (дружины, наемников) должна была быть достаточной для того, чтобы с минимальными потерями принуждать пейзан к выполнению им положенных (со стороны господина) функций. (Поскольку понятно, что если подобной возможности нет, то никакой король или император никакого значения иметь не может.) Ну, и конечно же, все это «оформлялось» через религиозные и прочие – скажем, патриотические для «поздних» монархий – механизмы. В том смысле, что само право властителей заставлять подвластное им население к занятию ненужными и неприятными для него вещами – скажем, платой податей, работой на «королевских» работах (бесплатно, разумеется), ну и т.д., и т.п. –обосновывалось, как правильно, некими глобальными, «возвышенными» вещами. (Вроде воли Высших сил, и существования древних, лежащих в основании мира традиций.)
Впрочем, примерно тоже самое можно сказать и про множество иных отношений, связанных с волей господствующего класса. В том смысле, что все они являли собой комбинацию физического принуждения, ограничения воли «низших» и мощной идеологической «накачки», легитимизирующей это самое ограничение. Подобная система работала даже в случае буржуазного капитализма – который, несмотря на все свои декларации равенства и светского характера государства – продолжал пользоваться почти теми же самыми методами, что и классовые общества более раннего времени. В том смысле, что принуждал подавляющее большинство наемных работников к исполнению задач, потребных для узкой правящей верхушки.
* * *
Более того, как раз по мере развития капитализма и, соответственно, характерного для него «принудительного аппарата», были сделаны шаги, должные – по крайней мере, по мнению хозяев данного положения – довести данную систему подчинения до максимума. В смысле – превратить рабочих в «чистую функцию», лишенную всяческих остатков своей воли. Собственно, именно подобное мироустройство планировал тот же Генри Форд – ставший к 1920 годам одним из «законодателей» социальной мысли правящего класса. Который занимался практически тем же самым, что и подобные ему «законодатели» по другую сторону Атлантического океана. Те самые, которые с гордостью носили названия «фашистов», «национал-социалистов», «фалангистов» и т.д. Поскольку цель у них была той же самой, что и у Форда: превратить народные массы в идеальные орудия, готовые с легкостью исполнять любые желания правящего класса. Не важно, идет ли речь о тяжелом и монотонном труде на заводах, или же о «священной обязанности» сдохнуть на полях сражений во имя «величия нации».
То есть, нетрудно понять, что никакого особого «тоталитаризма», якобы присущего «режимам, отрицающем индивидуальность», никогда не было. А было, напротив, состояние, при котором отдельные личности – из числа тех, кто пробился «наверх» (или всегда был тут, например, по праву рождения) – отрицали эту самую индивидуальность у тех, кому не повезло это сделать. И в этом смысле фашизм или нацизм (который есть разновидность фашизма) выступали вполне закономерными этапами развития классовых обществ. А вот социализм, который, собственно, и возник, как ответ на указанное отчуждение – да, выше описано именно оно – напротив, данную практику должен был прекратить.
Разумеется, понятно, что так просто взять – и уничтожить отчуждение не получилось: слишком сильно оно оказалось связано с самим базисом человеческого общества: с системой производства. Но, по крайней мере, ограничить его – отчуждения – распространение удалось. На самом деле это прекрасно видно хотя бы на примере того, что именно социалистическое государство – СССР –сыграло ведущую роль в уничтожении фашистских государств. (То есть, по сути, остановило развернувшуюся в Европе массовую «функционализацию» наемных работников.) Да и вообще, после того, как Советский Союз стал ведущем мировой силой, новых попыток построить «дивный новый мир» (напомню, что Хаксли писал свой роман на основании реальных идея Форда), не было. (О том, что наступило после уничтожения СССР, надо говорить уже отдельно.)
* * *
Однако можно сказать и больше. В том смысле, что, при внимательном рассмотрении, можно увидеть, что даже само появление Советского общества –еще не ставшего сверхдержавой, но уже оказавшегося важным фактором мирового развития – резко снизило возможность наступления «абсолютно отчужденного общества». Того самого «мира Железной Пяты», который предсказывал Джек Лондон в одноименном произведении, и которое выглядело крайне вероятным перед Первой Мировой войной. Поэтому, если уж и рассматривать возможность существования такого мироустройства, при котором индивидуальность большинства «стерта в ноль», то следует признать, что советский социализм выступил главным его противником. Что – еще раз скажу – прекрасно показала Вторая Мировая война, ставшая фактически войной между двумя путями мироразвития. А именно – путем «абсолютного отчуждения», или фашизмом. И путем снижения отчуждения, т.е социализмом.
Но отсюда неизбежно возникает вопрос: почему же в данном случае появился указанный миф «тоталитаризма», и что же в действительности стояло за ним? То есть – почему же тогда возникла идея о том, что «в СССР тоталитаризм», и почему очень многие достаточно умные люди поверили в него? Причем, ответ в данном случае будет довольно неочевидным, и весьма интересным. И очень важном в плане понимания социально динамики, наблюдаемой в современном мире. Но обо всем этом будет сказано уже в следующем посте.
https://anlazz.livejournal.com/527151.html
Миф о «тоталитаризме» в СССР
Миф о тоталитаризме и его источники 2
Итак, как было сказано в прошлом посте, пресловутое «ограничение прав личности» не является определяющим признаком мифического «тоталитаризма». Скорее, наоборот – это самое ограничение может быть рассмотрено, как базовый принцип самой «человеческой цивилизации», или, точнее, того, что принято сейчас подразумевать под подобными словами. А именно – общества, построенного на классовом делении, при котором некая небольшая «верхушка» может всецело распоряжаться волей всех остальных. Так было в древних восточных деспотиях и рабовладельческих империях, так было в феодальных королевствах-царствах, так было в буржуазных государствах периода «классического капитализма». На этом фоне пресловутый фашизм – с его всесилием государственного насилия – если чем и выглядит, так это наиболее чистой реализацией данного «исторического принципа». Не более того.
Но если дело обстоит так, то откуда тогда взялся указанный миф о «тоталитаризме», как ужасном «мире страданий», который накрыл Россию, превратив ее в странное место, где все ходят строем и не могут иметь собственного мнения? На самом деле тут никакого секрета нет – генезис этого представления хорошо известен, однако, на первый взгляд, он выглядит довольно необычно и парадоксально. А именно: появления идеи «тоталитаризма» связано как раз с тем, что именно в советском обществе указанное выше классовое отчуждение впервые в истории начало преодолеваться. В том числе и в виде снижения уровня насилия над личностью. Разумеется, о полном завершении данного процесса тут речи не было – все же явление, которое определяло ход истории в течение тысяч лет, не могло быть отменено в одночасье. Но по сравнению с тем, что было на данной территории раньше, прогресс в указанном плане был огромный.
* * *
Однако – в полном соответствии с диалектичностью мира – это самое снижение уровня отчуждения для большинства сопровождалось… ростом его для того самого «классового меньшинства», что еще недавно выступало хозяевами положения. Причем, не только для самих «бывших» - т.е., недавних хозяев и властителей – но и для тех, кто пришел им на смену. (В смысле – занял т.н. «руководящие места» во вновь созданной государственной системе.) Впрочем, о последней категории мы поговорим отдельно, тут же хочется еще раз указать на то, насколько катастрофичной для «владеющего меньшинства» стало указанное выше изменение. Ведь еще недавно можно было сказать, что эти люди обладают практически неограниченной волей – и вдруг эта воля оказалась существенно обрезана.
Причем, это касалось не только знатной аристократии Российской Империи – коя еще недавно по своим возможностям (в плане использования иных личностей в своих целях) мало отличалась от упомянутых выше рабовладельческих или феодальных властителей далекого прошлого – но и более «мелких» бенефициаров подобного положения. К коим можно было отнести значительную часть т.н. «образованных сословий» - сиречь, представителей умственного труда. Которые в дореволюционное время имели определенные возможности в плане «побыть властителями», пускай и в ничтожных пределах. Ну да, из той же классической литературы можно прекрасно увидеть, что даже служащие «небольших чинов» пользовались, например, трудом прислуги. (Последняя в Российской Империи получала крайне ничтожную плату, поэтому была доступна самым мелким клеркам.) Или, скажем, трудом тех же поденных рабочих…
В любом случае, эти люди могли позволить «не обслуживать себя». Не варить еду, не чистить-штопать-гладить одежду, не ходить на рынок – ну и т.д., и т.п. Кроме того, чудовищная бедность сельского населения позволяла иметь очень низкие цены на продовольствие – которые так поражали приезжих из иных государств, и одновременно позволяли даже самым «бедным» представителям правящих классов питаться на уровне западных богачей. (Скажем, та же осетрина, икра, баранина или телятина присутствовали на столе даже мелких служащих. А уж о том, что творилось в праздники, лучше не говорить.) Однако преимущество указанной категории состояло не только в этом.
Дело в том, что «образованные» и «темные» люди по разному воспринимались государственным аппаратом. В том смысле, что последний гораздо мягче относился к действиям «господ», нежели к простолюдинам – в том числе и в «репрессивном смысле». Например, получить «телесные наказания» в виде «тычка в зубы» от городового или удара плеткой от казака человеку в «простонародной одежде» было обычным делом – в то время, как «культурные люди» были защищены от этого со времен Екатерины II. (И это даже не затрагивая того, что телесные наказания для «третьего сословия» в России были отменены только в 1904 году.) То же самое можно сказать и об практике «административного ареста» и «административной высылки», которые по отношению к «низшим» применялись повсеместно. В то время, как с представителями «высших сословий», вступивших в конфликт с государством, дело, как правило, разрешалось через систему правосудия.
* * *
Собственно, именно отсюда проистекают и буколические картины «дореволюционной жизни», в которой, якобы, даже политические преступления проходили через суды присяжных. (Кои по своей природной мягкости как правило, давали слабину пресловутым «бунтарям», в то время, как – по мнению наших современников – нужно было их вешать пачками на столбах…) В то время, как в реальности любые серьезные выступления против существующего порядка подавлялись крайне жестко – например, против крестьянских бунтов еще задолго до Столыпина с его «галстуками» было принято применять воинские команды. Которые, разумеется, были вооружены отнюдь не резиновыми дубинками и даже не резиновыми пулями. О способности же тех же казаков перешибать ударом плети хребет теленку было известно не менее широко, равно как и о том, что последние не церемонятся ни с женщинами, ни с детьми. (Что поделаешь: традиционное общество – оно такое. В том смысле, что последние две категории тут вообще не имеют ценности.)
То есть, можно сказать, что до 1917 года человеческое меньшинство – то, что имело богатство и привилегии, а так же вытекающие отсюда возможности, вроде образования – действительно жило более свободно и безопасно по сравнению с последующими временами. Но происходило это исключительно за счет подавленного и нищего положения большинства, которое, собственно, и платило за свободу своей «элиты». Платило не только деньгами и трудом, но и собственной волей и даже жизнями. Причем, происходило это, понятное дело, не только на территории нашей страны – собственно, Россия приведена тут в качестве примера только потому, что речь идет о СССР. Поскольку примерно то же самое было характерно для всего остального мира. (Например, у уже неоднократно поминаемого Джека Лондона события «Железной Пяты» разворачиваются в США.) В том смысле, что по всему миру низы общества воспринимались исключительно, как «говорящие орудия», имеющие ценность только в качестве инструмента для удовлетворения потребностей «высших».
И поэтому – когда указанное положение во время Великой Пролетарской Революции было сломано, когда массы ворвались в мировую политику в качестве самостоятельной силы, имеющей собственные, отличные от «элитарных», цели – это вызвало настоящий шок. Поскольку возможности «высших» действительно упали: теперь они были вынуждены не просто учитывать интересы пролетариев, но даже, порой, подчиняться их (пролетариев) желаниям! Тогда подобное изменение получило название «Восстания масс», и породило массу апокалиптических прогнозов у тогдашних «аналитиков». Ну, и разумеется, популярный в искусстве образ «жестокого ХХ века», который – якобы – безжалостно перемалывал людские судьбы, проистекает так же из данной особенности. В том смысле, что «творческие люди», лишенные привычного «кокона» из почти бесплатного труда и крови простолюдинов, разумеется, почувствовали себя довольно неуютно. Именно на этом основании и вызрел миф о росте «государственного насилия» - который, понятное дело, наиболее актуальным оказался в той стране, где разрушение данного «кокона» было максимальным.
* * *
Именно тут и лежит основание для появления образа пресловутого «тоталитаризма» -иначе говоря, общества, в котором государственный аппарат старается максимально подчинить себе каждого индивида. Поскольку сам факт того, что теперь «баре» вынуждены хоть в какой-то мере сносить унижения, схожие (на самом же деле – много меньшие) с унижением «темного большинства», выглядел катастрофой. Особенно подобный момент поразил т.н. «творческую интеллигенцию», коя до этого в известной степени пользовалась указанным выше преимуществом. То есть – могла позволить значительно нарушать имеющиеся нормы, начиная с пьянства и дебошей и заканчивая пресловутым фрондерством. (На последнее, как правило, смотрели сквозь пальцы – разумеется, если эта фронда не вызывала никаких последствий. Если вызывала, то, понятное дело, отношение менялось – см. судьбу тех же народовольцев и эсеров – но это, понятное дело, уже иной разговор.)
Вот это-то «снижение градиента» - т.е. исчезновение «государственного» пиетета перед «благородными и чистыми» - и было воспринято, как «создание системы государственного подавления». Причем, не только «у нас», поскольку восприятие постреволюционного времени, как периода «роста контроля и насилия», как уже говорилось, является интернациональным. Равно, как интернациональным является и реакция на все это со стороны «мыслящей», а главное, пишущей публики, которая вдруг увидела, что начищенные (слугами) ботинки, умение мыть руки и правильно спрягать глаголы – ну и т.п. вещи – больше не являются надежной защитой от «контактов» с госрепрессивным аппаратом. Что, собственно, и стало основанием для выработки указанного выше «тоталитарного мифа».
Но об этом, а равно – о других интересных последствиях данных изменений – будет сказано уже отдельно.
https://anlazz.livejournal.com/527472.html
Итак, как было сказано в прошлом посте, пресловутое «ограничение прав личности» не является определяющим признаком мифического «тоталитаризма». Скорее, наоборот – это самое ограничение может быть рассмотрено, как базовый принцип самой «человеческой цивилизации», или, точнее, того, что принято сейчас подразумевать под подобными словами. А именно – общества, построенного на классовом делении, при котором некая небольшая «верхушка» может всецело распоряжаться волей всех остальных. Так было в древних восточных деспотиях и рабовладельческих империях, так было в феодальных королевствах-царствах, так было в буржуазных государствах периода «классического капитализма». На этом фоне пресловутый фашизм – с его всесилием государственного насилия – если чем и выглядит, так это наиболее чистой реализацией данного «исторического принципа». Не более того.
Но если дело обстоит так, то откуда тогда взялся указанный миф о «тоталитаризме», как ужасном «мире страданий», который накрыл Россию, превратив ее в странное место, где все ходят строем и не могут иметь собственного мнения? На самом деле тут никакого секрета нет – генезис этого представления хорошо известен, однако, на первый взгляд, он выглядит довольно необычно и парадоксально. А именно: появления идеи «тоталитаризма» связано как раз с тем, что именно в советском обществе указанное выше классовое отчуждение впервые в истории начало преодолеваться. В том числе и в виде снижения уровня насилия над личностью. Разумеется, о полном завершении данного процесса тут речи не было – все же явление, которое определяло ход истории в течение тысяч лет, не могло быть отменено в одночасье. Но по сравнению с тем, что было на данной территории раньше, прогресс в указанном плане был огромный.
* * *
Однако – в полном соответствии с диалектичностью мира – это самое снижение уровня отчуждения для большинства сопровождалось… ростом его для того самого «классового меньшинства», что еще недавно выступало хозяевами положения. Причем, не только для самих «бывших» - т.е., недавних хозяев и властителей – но и для тех, кто пришел им на смену. (В смысле – занял т.н. «руководящие места» во вновь созданной государственной системе.) Впрочем, о последней категории мы поговорим отдельно, тут же хочется еще раз указать на то, насколько катастрофичной для «владеющего меньшинства» стало указанное выше изменение. Ведь еще недавно можно было сказать, что эти люди обладают практически неограниченной волей – и вдруг эта воля оказалась существенно обрезана.
Причем, это касалось не только знатной аристократии Российской Империи – коя еще недавно по своим возможностям (в плане использования иных личностей в своих целях) мало отличалась от упомянутых выше рабовладельческих или феодальных властителей далекого прошлого – но и более «мелких» бенефициаров подобного положения. К коим можно было отнести значительную часть т.н. «образованных сословий» - сиречь, представителей умственного труда. Которые в дореволюционное время имели определенные возможности в плане «побыть властителями», пускай и в ничтожных пределах. Ну да, из той же классической литературы можно прекрасно увидеть, что даже служащие «небольших чинов» пользовались, например, трудом прислуги. (Последняя в Российской Империи получала крайне ничтожную плату, поэтому была доступна самым мелким клеркам.) Или, скажем, трудом тех же поденных рабочих…
В любом случае, эти люди могли позволить «не обслуживать себя». Не варить еду, не чистить-штопать-гладить одежду, не ходить на рынок – ну и т.д., и т.п. Кроме того, чудовищная бедность сельского населения позволяла иметь очень низкие цены на продовольствие – которые так поражали приезжих из иных государств, и одновременно позволяли даже самым «бедным» представителям правящих классов питаться на уровне западных богачей. (Скажем, та же осетрина, икра, баранина или телятина присутствовали на столе даже мелких служащих. А уж о том, что творилось в праздники, лучше не говорить.) Однако преимущество указанной категории состояло не только в этом.
Дело в том, что «образованные» и «темные» люди по разному воспринимались государственным аппаратом. В том смысле, что последний гораздо мягче относился к действиям «господ», нежели к простолюдинам – в том числе и в «репрессивном смысле». Например, получить «телесные наказания» в виде «тычка в зубы» от городового или удара плеткой от казака человеку в «простонародной одежде» было обычным делом – в то время, как «культурные люди» были защищены от этого со времен Екатерины II. (И это даже не затрагивая того, что телесные наказания для «третьего сословия» в России были отменены только в 1904 году.) То же самое можно сказать и об практике «административного ареста» и «административной высылки», которые по отношению к «низшим» применялись повсеместно. В то время, как с представителями «высших сословий», вступивших в конфликт с государством, дело, как правило, разрешалось через систему правосудия.
* * *
Собственно, именно отсюда проистекают и буколические картины «дореволюционной жизни», в которой, якобы, даже политические преступления проходили через суды присяжных. (Кои по своей природной мягкости как правило, давали слабину пресловутым «бунтарям», в то время, как – по мнению наших современников – нужно было их вешать пачками на столбах…) В то время, как в реальности любые серьезные выступления против существующего порядка подавлялись крайне жестко – например, против крестьянских бунтов еще задолго до Столыпина с его «галстуками» было принято применять воинские команды. Которые, разумеется, были вооружены отнюдь не резиновыми дубинками и даже не резиновыми пулями. О способности же тех же казаков перешибать ударом плети хребет теленку было известно не менее широко, равно как и о том, что последние не церемонятся ни с женщинами, ни с детьми. (Что поделаешь: традиционное общество – оно такое. В том смысле, что последние две категории тут вообще не имеют ценности.)
То есть, можно сказать, что до 1917 года человеческое меньшинство – то, что имело богатство и привилегии, а так же вытекающие отсюда возможности, вроде образования – действительно жило более свободно и безопасно по сравнению с последующими временами. Но происходило это исключительно за счет подавленного и нищего положения большинства, которое, собственно, и платило за свободу своей «элиты». Платило не только деньгами и трудом, но и собственной волей и даже жизнями. Причем, происходило это, понятное дело, не только на территории нашей страны – собственно, Россия приведена тут в качестве примера только потому, что речь идет о СССР. Поскольку примерно то же самое было характерно для всего остального мира. (Например, у уже неоднократно поминаемого Джека Лондона события «Железной Пяты» разворачиваются в США.) В том смысле, что по всему миру низы общества воспринимались исключительно, как «говорящие орудия», имеющие ценность только в качестве инструмента для удовлетворения потребностей «высших».
И поэтому – когда указанное положение во время Великой Пролетарской Революции было сломано, когда массы ворвались в мировую политику в качестве самостоятельной силы, имеющей собственные, отличные от «элитарных», цели – это вызвало настоящий шок. Поскольку возможности «высших» действительно упали: теперь они были вынуждены не просто учитывать интересы пролетариев, но даже, порой, подчиняться их (пролетариев) желаниям! Тогда подобное изменение получило название «Восстания масс», и породило массу апокалиптических прогнозов у тогдашних «аналитиков». Ну, и разумеется, популярный в искусстве образ «жестокого ХХ века», который – якобы – безжалостно перемалывал людские судьбы, проистекает так же из данной особенности. В том смысле, что «творческие люди», лишенные привычного «кокона» из почти бесплатного труда и крови простолюдинов, разумеется, почувствовали себя довольно неуютно. Именно на этом основании и вызрел миф о росте «государственного насилия» - который, понятное дело, наиболее актуальным оказался в той стране, где разрушение данного «кокона» было максимальным.
* * *
Именно тут и лежит основание для появления образа пресловутого «тоталитаризма» -иначе говоря, общества, в котором государственный аппарат старается максимально подчинить себе каждого индивида. Поскольку сам факт того, что теперь «баре» вынуждены хоть в какой-то мере сносить унижения, схожие (на самом же деле – много меньшие) с унижением «темного большинства», выглядел катастрофой. Особенно подобный момент поразил т.н. «творческую интеллигенцию», коя до этого в известной степени пользовалась указанным выше преимуществом. То есть – могла позволить значительно нарушать имеющиеся нормы, начиная с пьянства и дебошей и заканчивая пресловутым фрондерством. (На последнее, как правило, смотрели сквозь пальцы – разумеется, если эта фронда не вызывала никаких последствий. Если вызывала, то, понятное дело, отношение менялось – см. судьбу тех же народовольцев и эсеров – но это, понятное дело, уже иной разговор.)
Вот это-то «снижение градиента» - т.е. исчезновение «государственного» пиетета перед «благородными и чистыми» - и было воспринято, как «создание системы государственного подавления». Причем, не только «у нас», поскольку восприятие постреволюционного времени, как периода «роста контроля и насилия», как уже говорилось, является интернациональным. Равно, как интернациональным является и реакция на все это со стороны «мыслящей», а главное, пишущей публики, которая вдруг увидела, что начищенные (слугами) ботинки, умение мыть руки и правильно спрягать глаголы – ну и т.п. вещи – больше не являются надежной защитой от «контактов» с госрепрессивным аппаратом. Что, собственно, и стало основанием для выработки указанного выше «тоталитарного мифа».
Но об этом, а равно – о других интересных последствиях данных изменений – будет сказано уже отдельно.
https://anlazz.livejournal.com/527472.html
Миф о тоталитаризме и его источники 3
В прошлом посте было сказано, что миф о т.н. «тоталитаризме» был в значительной мере порожден тем, что после Революции 1917 года произошло снижение уровня разделения между «чистой публикой» и «простолюдинами». Поэтому – несмотря на то, что в целом уровень государственного давления на человека снизился – возникла иллюзия его увеличения. Это понять несложно: тот факт, что «при прежнем режиме» крестьянин или рабочий мог с легкостью «получить в зубы» от городового за малейший проступок, а любое серьезное выступление народа подавлялось с предельной жестокостью, как правило, проходил мимо общественного сознания. Которое целиком и полностью определялось мыслями и действиями т.н. «образованных сословий», имевших, напротив, определенный «иммунитет» к государственному насилию. (Это было связано с тем, что само явление «образования» считалось доступным исключительно представителям высших классов.)
Поэтому пресловутая «пишущая братия» - т.е.. те, кто, собственно, и определяет «облик социума в веках» - могла с полным правом создавать тот «образ мира», который был эквивалентен образу мира «высшего класса». А последний, как известно, потому и «высшие», что могут беспрепятственно «сбрасывать» свои проблемы на всех остальных. Это, между прочим, одно из базисных свойств классового устройства, которое в течение веков давало ему значительные преимущества над устройством доклассовым. В том смысле, что властитель – царь, барон или просто богатый владелец – мог позволить себе в значительной мере выйти за пределы «железного закона необходимости». Иначе говоря, рискнуть, зная, что в случае неудачи существует определенная вероятность избежать гибели за счет того, что все потери будут переложены на «подчиненных».
Ну да: сколько рабовладельческих или феодальных властителей, проиграв войну, завершали ее выплатой дани или выкупа победителям. (Понятное дело, что эта самая дань была не заработана властителевыми руками, а отобрана у подданных.) То же самое можно сказать и о иных неочевидных действиях – начиная с освоения новых земель и заканчивая внедрением технических инноваций. Впрочем, основным направлением данных действий в течение веков оставалась борьба «высших» друг с другом, достигшая своей вершины в виде Первой Мировой войны. Которая одновременно с этим породила и конец классового господства в виде Суперкризиса, охватившего мир, и создала условия для зарождения первого в мире постклассового общества – СССР.
* * *
Впрочем, о данных моментах надо говорить отдельно, тут же наиболее важным можно признать то, что это самое постклассовое общество, по существу, сломало указанную выше «традицию», согласно которой «низшие всегда платят за ошибки высших». Причем, коснулось это не только пресловутых «бывших», кои сполна «огребли» за все свои предыдущие действия – начиная со столетий помещичьего угнетения и заканчивая поведением после Революции, когда данные личности устроили в стране кровавую Гражданскую войну, на которой, в довершении ко всему, с треском проиграли. Но и тех лиц, кто пришел им на смену. В смысле, занял места руководителей в сохранившейся иерархической пирамиде.
Тут, разумеется, надо сразу сказать, что, во-первых, данная «пирамида» в новом обществе была намного более слабой, нежели в дореволюционной Империи. (То есть – «лица, принимающие решения» тут были гораздо менее самовластны, нежели их предшественники при «старом режиме». Не говоря уж об уровне материального обеспечения данных лиц.) А, во-вторых, следует понимать, что полностью уничтожить подобное явление «одним махом» было невозможно. По той простой причине, что иерархические отношения пронизывали самый базис человеческого бытия того времени – производственную систему. Другое дело, что случившиеся изменения открывали возможность для зарождения иного, неиерархического типа производства. В котором указанная выше роль руководителей была бы совершенно иной, отличной от классической иерархии. (То есть, от структуры, созданной в описанном выше классовом обществе.) Более того – последующие за Великой Революцией события показали, что подобные производства являются возможными, причем, их появление и развитие происходит (при благоприятных условиях) очень быстро. Например, та же ГИРД – как прообраз будущего «мира Понедельника» - появилась еще в 1931 году! (Т.е., всего через 14 лет после Революции.) Ну, а в 1950-1960 годах подобные отношения начали внедряться в жизнь уже массово...
Впрочем, о данном процессе надо говорить уже отдельно. Тут же следует обратить внимание несколько на другое. А именно, на то, что указанный «временной лаг» (пусть и незначительный с исторической т.з.) между созданием социализма и вытекающим из него созданием новых производственных типов все же был. А значит, пресловутое начальство - причем, начальство в классическом классовом понимании – должно было неизбежно сохраниться. Более того: массовое развитие наиболее передового на тот момент индустриального массового производства неизбежно должно было привести к существенному росту данной категории служащих. Разумеется, к росту относительному, поскольку в плане соотношения числа руководителей к сложности управляемых структур эта величина была небольшой. (На самом деле в СССР до самого его конца относительное количество начальства было минимальным среди всех развитых стран.).
Однако в условиях отсутствия стандартной для классового устройства процедуры «сброса проблем» - той самой, что описано выше – даже это его количество приводило к достаточно специфическому эффекту. Состоящему в том, что началось то, что можно назвать «инфернализацией начальства». Иначе говоря, ошибки и неприятности, вызываемые действиями руководства, вместо того, чтобы беспрепятственно «сливаться» на нижестоящие слои, начали сказываться на состоянии самих «руководящих личностей». То есть, упрощенно говоря, начальству пришлось не просто отвечать за свои неверные действия – что само по себе было уникальным явлением – но иногда даже страдать совершенно безвинно! Что является историческим нонсенсом! (Скажем, в той же Российской Империи проворовавшихся или/и натворивших дури министров, в лучшем случае, снимали с должности. А в худшем – они продолжали руководить до самой старости, причем, при полном понимании окружающими того, что, собственно, происходит.)
* * *
На самом деле, конечно, и в истории классового мира» иногда встречались оговоры и доносы, и даже казни по этим договорам и доносам – но они были связаны с реальной конкурентной борьбой, связанной с серьезными ресурсами. (Т.е., если какому-то проворовавшемуся царедворцу рубили голову или ссылали его в Сибирь, то делали это не потому, что он ворует. А потому, что на его место были иные претенденты.) В данном случае же речь могла идти о «неспланированных» действиях, при которых «уничтожение конкурента» (причем, порой физическое) не было изначальной целью, а выступило следствием множества совершенно неочевидных, а порой – и совершенно случайных факторов.
Собственно, именно такое впечатление производит судьба множества лиц, попавших под каток т.н. «репрессий 1937 года». Которые не были никакими репрессиями – в смысле, действиями, сознательно направленными на нагнетание страха в обществе, как это принято считать сегодня. А могли быть отнесены, скорее, к некоей «экологической борьбе», возникшей из-за переполнения «экологической ниши» начальства при условии отсутствия «отвода» возникающего там Инферно. Которое, накапливаясь, «распространялось кругами» из исходной точки, захватывая множество невиновных. Так, например, события, связанные с Тухачевским – и, по сути, запущенные им – в конечном итоге привели к арестам множества совершенно сторонних людей – например, того же Туполева или Королева.) Главным же катализатором подобных процессов послужило резкое сокращение имеющихся ресурсов из-за приближающейся Второй Мировой войны. Коя была очевидной еще с конца 1920, а после прихода Гитлера к властью могла быть спрогнозирована с точностью до года.
То есть, фактически источником «репрессий» послужила одна из самых гуманистических черт, присущих советскому мироустройству. А именно: «неперенос ответственности» с руководства на подчиненных, и – в более глобальном смысле – отказ от самой идеи «защищенного правящего класса». Надо ли говорить, насколько все это снизило уровень страданий в обществе – несмотря на всех невинно пострадавших. Еще раз: даже с учетом «попавших под круги» сторонних лиц, уровень общего страдания советских людей был много меньше, нежели уровень общего страдания дореволюционного российского общества. Правда – так же, как и в случае с «бывшими» - эти события затрагивали наиболее грамотных и «писучих» представителей социума, т.е. тех, кто в значительной мере определяет состояние общественного его сознания. Именно поэтому «репрессии 1937 года» стали одним из самых «черных пятен» российской истории. Хотя в действительности все созданное ими зло имеет уровень, на порядки меньший, нежели «нормальное зло» дореволюционной жизни.
Кроме того, стоит понимать самое главное: эти самые «репрессии» были «временно локальными». В том смысле, что они могли продолжаться ограниченное время – и очень скоро по историческим были завершены. Но об этом – а так же о том, почему за пределами «своего времени» они не могут быть повторены – будет сказано уже отдельно…
https://anlazz.livejournal.com/527852.html
В прошлом посте было сказано, что миф о т.н. «тоталитаризме» был в значительной мере порожден тем, что после Революции 1917 года произошло снижение уровня разделения между «чистой публикой» и «простолюдинами». Поэтому – несмотря на то, что в целом уровень государственного давления на человека снизился – возникла иллюзия его увеличения. Это понять несложно: тот факт, что «при прежнем режиме» крестьянин или рабочий мог с легкостью «получить в зубы» от городового за малейший проступок, а любое серьезное выступление народа подавлялось с предельной жестокостью, как правило, проходил мимо общественного сознания. Которое целиком и полностью определялось мыслями и действиями т.н. «образованных сословий», имевших, напротив, определенный «иммунитет» к государственному насилию. (Это было связано с тем, что само явление «образования» считалось доступным исключительно представителям высших классов.)
Поэтому пресловутая «пишущая братия» - т.е.. те, кто, собственно, и определяет «облик социума в веках» - могла с полным правом создавать тот «образ мира», который был эквивалентен образу мира «высшего класса». А последний, как известно, потому и «высшие», что могут беспрепятственно «сбрасывать» свои проблемы на всех остальных. Это, между прочим, одно из базисных свойств классового устройства, которое в течение веков давало ему значительные преимущества над устройством доклассовым. В том смысле, что властитель – царь, барон или просто богатый владелец – мог позволить себе в значительной мере выйти за пределы «железного закона необходимости». Иначе говоря, рискнуть, зная, что в случае неудачи существует определенная вероятность избежать гибели за счет того, что все потери будут переложены на «подчиненных».
Ну да: сколько рабовладельческих или феодальных властителей, проиграв войну, завершали ее выплатой дани или выкупа победителям. (Понятное дело, что эта самая дань была не заработана властителевыми руками, а отобрана у подданных.) То же самое можно сказать и о иных неочевидных действиях – начиная с освоения новых земель и заканчивая внедрением технических инноваций. Впрочем, основным направлением данных действий в течение веков оставалась борьба «высших» друг с другом, достигшая своей вершины в виде Первой Мировой войны. Которая одновременно с этим породила и конец классового господства в виде Суперкризиса, охватившего мир, и создала условия для зарождения первого в мире постклассового общества – СССР.
* * *
Впрочем, о данных моментах надо говорить отдельно, тут же наиболее важным можно признать то, что это самое постклассовое общество, по существу, сломало указанную выше «традицию», согласно которой «низшие всегда платят за ошибки высших». Причем, коснулось это не только пресловутых «бывших», кои сполна «огребли» за все свои предыдущие действия – начиная со столетий помещичьего угнетения и заканчивая поведением после Революции, когда данные личности устроили в стране кровавую Гражданскую войну, на которой, в довершении ко всему, с треском проиграли. Но и тех лиц, кто пришел им на смену. В смысле, занял места руководителей в сохранившейся иерархической пирамиде.
Тут, разумеется, надо сразу сказать, что, во-первых, данная «пирамида» в новом обществе была намного более слабой, нежели в дореволюционной Империи. (То есть – «лица, принимающие решения» тут были гораздо менее самовластны, нежели их предшественники при «старом режиме». Не говоря уж об уровне материального обеспечения данных лиц.) А, во-вторых, следует понимать, что полностью уничтожить подобное явление «одним махом» было невозможно. По той простой причине, что иерархические отношения пронизывали самый базис человеческого бытия того времени – производственную систему. Другое дело, что случившиеся изменения открывали возможность для зарождения иного, неиерархического типа производства. В котором указанная выше роль руководителей была бы совершенно иной, отличной от классической иерархии. (То есть, от структуры, созданной в описанном выше классовом обществе.) Более того – последующие за Великой Революцией события показали, что подобные производства являются возможными, причем, их появление и развитие происходит (при благоприятных условиях) очень быстро. Например, та же ГИРД – как прообраз будущего «мира Понедельника» - появилась еще в 1931 году! (Т.е., всего через 14 лет после Революции.) Ну, а в 1950-1960 годах подобные отношения начали внедряться в жизнь уже массово...
Впрочем, о данном процессе надо говорить уже отдельно. Тут же следует обратить внимание несколько на другое. А именно, на то, что указанный «временной лаг» (пусть и незначительный с исторической т.з.) между созданием социализма и вытекающим из него созданием новых производственных типов все же был. А значит, пресловутое начальство - причем, начальство в классическом классовом понимании – должно было неизбежно сохраниться. Более того: массовое развитие наиболее передового на тот момент индустриального массового производства неизбежно должно было привести к существенному росту данной категории служащих. Разумеется, к росту относительному, поскольку в плане соотношения числа руководителей к сложности управляемых структур эта величина была небольшой. (На самом деле в СССР до самого его конца относительное количество начальства было минимальным среди всех развитых стран.).
Однако в условиях отсутствия стандартной для классового устройства процедуры «сброса проблем» - той самой, что описано выше – даже это его количество приводило к достаточно специфическому эффекту. Состоящему в том, что началось то, что можно назвать «инфернализацией начальства». Иначе говоря, ошибки и неприятности, вызываемые действиями руководства, вместо того, чтобы беспрепятственно «сливаться» на нижестоящие слои, начали сказываться на состоянии самих «руководящих личностей». То есть, упрощенно говоря, начальству пришлось не просто отвечать за свои неверные действия – что само по себе было уникальным явлением – но иногда даже страдать совершенно безвинно! Что является историческим нонсенсом! (Скажем, в той же Российской Империи проворовавшихся или/и натворивших дури министров, в лучшем случае, снимали с должности. А в худшем – они продолжали руководить до самой старости, причем, при полном понимании окружающими того, что, собственно, происходит.)
* * *
На самом деле, конечно, и в истории классового мира» иногда встречались оговоры и доносы, и даже казни по этим договорам и доносам – но они были связаны с реальной конкурентной борьбой, связанной с серьезными ресурсами. (Т.е., если какому-то проворовавшемуся царедворцу рубили голову или ссылали его в Сибирь, то делали это не потому, что он ворует. А потому, что на его место были иные претенденты.) В данном случае же речь могла идти о «неспланированных» действиях, при которых «уничтожение конкурента» (причем, порой физическое) не было изначальной целью, а выступило следствием множества совершенно неочевидных, а порой – и совершенно случайных факторов.
Собственно, именно такое впечатление производит судьба множества лиц, попавших под каток т.н. «репрессий 1937 года». Которые не были никакими репрессиями – в смысле, действиями, сознательно направленными на нагнетание страха в обществе, как это принято считать сегодня. А могли быть отнесены, скорее, к некоей «экологической борьбе», возникшей из-за переполнения «экологической ниши» начальства при условии отсутствия «отвода» возникающего там Инферно. Которое, накапливаясь, «распространялось кругами» из исходной точки, захватывая множество невиновных. Так, например, события, связанные с Тухачевским – и, по сути, запущенные им – в конечном итоге привели к арестам множества совершенно сторонних людей – например, того же Туполева или Королева.) Главным же катализатором подобных процессов послужило резкое сокращение имеющихся ресурсов из-за приближающейся Второй Мировой войны. Коя была очевидной еще с конца 1920, а после прихода Гитлера к властью могла быть спрогнозирована с точностью до года.
То есть, фактически источником «репрессий» послужила одна из самых гуманистических черт, присущих советскому мироустройству. А именно: «неперенос ответственности» с руководства на подчиненных, и – в более глобальном смысле – отказ от самой идеи «защищенного правящего класса». Надо ли говорить, насколько все это снизило уровень страданий в обществе – несмотря на всех невинно пострадавших. Еще раз: даже с учетом «попавших под круги» сторонних лиц, уровень общего страдания советских людей был много меньше, нежели уровень общего страдания дореволюционного российского общества. Правда – так же, как и в случае с «бывшими» - эти события затрагивали наиболее грамотных и «писучих» представителей социума, т.е. тех, кто в значительной мере определяет состояние общественного его сознания. Именно поэтому «репрессии 1937 года» стали одним из самых «черных пятен» российской истории. Хотя в действительности все созданное ими зло имеет уровень, на порядки меньший, нежели «нормальное зло» дореволюционной жизни.
Кроме того, стоит понимать самое главное: эти самые «репрессии» были «временно локальными». В том смысле, что они могли продолжаться ограниченное время – и очень скоро по историческим были завершены. Но об этом – а так же о том, почему за пределами «своего времени» они не могут быть повторены – будет сказано уже отдельно…
https://anlazz.livejournal.com/527852.html
Миф о тоталитаризме и его источники 4
Итак, пресловутый миф о советском тоталитаризме – сиречь, об обществе, где всячески угнетаются права личности и господствует всевластие государства – парадоксальным образом основывается на совершенно противоположных основаниях. А именно – на том, что именно в СССР впервые в истории произошло резкое повышение свободы основной массы населения. Что, в свою очередь, ударило по «сверхсвободе» тех, кто в прошлом находился наверху. То есть – бывших хозяев и властителей, которые, будучи лишенными прошлых преимуществ, совершенно естественно восприняли это, как «угнетение». Причем, в связи с тем, что к указанной категории относились не только помещики, чиновники и капиталисты, но и разнообразная «пишущая братия» - коя при «старом порядке» жила очень хорошо – данный момент оказался широко растиражирован в письменных источниках. Это явление можно назвать «первым китом» тоталитарного мифа.
Однако только на этом дело не ограничилось. В том смысле, что «пострадали» не только «бывшие», но и те, кто в новом мире занял их («бывших») места. Причем, под последними следует понимать не только разнообразное начальство, но и множество т.н. «лиц умственного труда», включая, разумеется, труд творческий. То есть, новая советская «творческая интеллигенция» - так же, как «творческая интеллигенция» старая – чувствовала себя в «новом мире» не очень уютно. Кстати, указанные категории часто пересекались. В том смысле, что огромное количество «бывших», по понятным причинам, сумело устроиться в новом обществе и в виде клерков, и в виде «бюрократов среднего звена», и в виде «творческих работников». Подобное явление – так же давшее немало «материалов о страданиях» - может рассматриваться, как «второй кит» тоталитарного мифа.
* * *
Но было и еще одно основание – также крайне парадоксальное в своей основе. Речь идет о том, что с приходом Советской власти практически все население страны было вовлечено в существующую систему государственного устройства в виде граждан. Т.е., лиц, имеющих возможность – пускай и потенциальную – влияния на принимаемые в госуправлении решения. В то время, как в дореволюционное время 90% населения страны существовала в качестве подданных – т.е., все их взаимодействие с государством сводилось у плату последнему «дани», т.е., податей, налогов, разного уровня повинностей. При этом значительная часть т.н. «общественных обязательств» регулировалась тем, что сейчас именуют «обычным правом». Т.е., неким корпусом неписанных норм и обычаев, которые, тем не менее, были обязательны для исполнения.
Кстати, не следует думать, что речь шла о мирном и добровольном следовании каким-то там «вековым нормам», нарушить кои некому даже не приходило в голову. По той причине, что они привычны и выгодны для всех. Нет, ситуация была практически противоположной – в том смысле, что «обычное право» целиком и полностью соответствовало классовой системе, господствующей в обществе. И поэтому ориентировалось почти исключительно на благо тех, кто находился «наверху»: помещиков, купцов, кулаков. Ну да: если кто где читал о том, как помещики «портили девок», то должен понимать, что происходить такое могло только в системе, в которой сопротивление родственников этих самых «девок» было нулевым.(Поскольку понятно, что в противном случае ему пришлось бы жить в жесткой конфронтации со всеми остальным.) Причем, можно догадаться, что в государственных Уложениях о подобном «праве» также ничего не писалось.
Равно как не писалось о праве деревенских богатеев выдавать «займы» односельчанам под грабительские проценты, а в ответ на гарантированную невыплату – о праве отбирать у них последние гроши и имущество. Кстати, не пользуясь услугами полицейского аппарата, который на селе был крайне немногочисленным. (Один урядник на десяток сел.) Обходились сами, силами пресловутого мiра, который – вопреки слащавым картинкам, которые рисуют современные консерваторы – был жестким инструментом классового господства. (После этого неудивительным становится тот факт, что вплоть до 1905 года власти поддерживали эту самую «общину», т.к. последняя оказывалась крайне удобным способом получения податей и повинностей.)
* * *
В любом случае, Советская власть эту самую «буколику», основанную на угнетении бедняков, безжалостно снесла. И ввела вместо нее гораздо более «щадящие» и гуманные государственные правовые отношения. Правда, рецидивы этого самого мiра в виде самовластия руководства колхозов, встречались годов до 1980 – что не удивительно с учетом того, что эти самые колхозы этим самым «мiром» с бывшими «кулаками» во главе часто и строились, это не удивляет. (Да, именно так: вопреки популярным мифам, именно «справные хозяева» часто становились председателями и заместителями, поскольку с кадрами у Советской власти был дефицит.) Тем не менее, это были именно рецидивы, т.е., слабые отголоски прошлого. Которые не могли заглушить общую гуманистическую направленность произошедших изменений, превративших бывших подданных в полноправных граждан, уровень насилия на которых со стороны государства оказывался на порядки меньше, нежели прежний уровень «неформального давления» общины.
Однако внешне это выглядело именно, как увеличение давления. Хотя бы потому, что раньше за невыполнение требований «схода» или отдельных «справных хозяев» просто били до полусмерти, а то и убивали. (Разумеется, не афишируя данные действия для «образованной публики».) А теперь судили «официальным судом», сажали в тюрьму и т.д. Кстати, это касается и роста преступности, которая до Революции просто скрывалась за границами общин: скажем, если пойманному вору переломали ребра, а конокрада просто «прикопали в леске», то в статистику данные действа, понятное дело, не попадут. Что же касается преступлений «нераскрытых», то к ним сказанное применимо тем более. Вот и выстраивалась буколическая картина «счастливой жизни на Руси», где никто ни воровал, ни грабил, ни насиловал – и только проклятые смутьяны портили всю картину.
Впрочем, тут сразу же стоит сказать, что, в значительной мере, это может быть отнесено не только к селу, но и к городу. В том смысле, что и для рабочих значительную часть репрессивного насилия производили не полицейские или даже не раз уже поминаемые казаки, а «частные», нанятые хозяевами производств, «насильники». Которые устраняли большую часть «преступлений» без вызова полиции. Например, это относилось к воровству выпускаемой продукции – которое, разумеется, нищий и голодный люд периодически допускал. Впрочем, в условиях «сверхперегретости» рынка труда даже безо всякого физического насилия одна только угроза вылететь за ворота предприятия работала очень хорошо, тем более, что о зарплате при этом можно было забыть. (Впрочем, и «бока намять» также могли.)
* * *
Все это при Советской власти осталось далеко в прошлом, сменившись «полноценным» гражданским положением. Со всеми его преимуществами – но так же и с ответственностью. Понять которую недавним бесправным рабам – особенно тем, кто всю жизнь прожил в деревне, с ее диктатурой кулака и «кулака» (что, впрочем, было одним и тем же) – оказывалось крайне тяжело. Вот и возникало множество совершенно естественное положение, при котором приходилось подвергать подобных людей процедурам «гражданского насилия» - сиречь, наказывать, причем порой довольно сурово. Более того, в сочетании с уже не раз описанной проблемой крайнего дефицита ресурсов – и, прежде всего, человеческих – возможность «мягкого введения» указанных лиц в «гражданское состояние» была исключена. Иначе говоря, было очень проблематично повсеместно и методично указывать на то, что можно, а что нельзя – не доводя дело до суда. (Изначально с данной проблемой пытались бороться через пресловутую «классовую сознательность», но очень скоро выяснилось, что «вырастить» подобную вещь быстро не получится. А производство требовало новых работников, и как можно скорее.)
В общем, исходя из сказанного выше, можно сформулировать «третьего кита», на котором стоит миф о «советской тоталитаризме». Который состоит в необходимости очень быстро перевести людей из традиционной производственной системы, с ее «неинституционализированным насилием» в качестве основного метода наказания, в систему индустриальную, с ее гражданским обществом и «официальной» судебно-исполнительным механизмом. Что на начальном этапе не могло не дать значительное число мелких – а порой и не мелких – преступлений, с которыми надо было бороться. С соответствующими последствиями в виде развития т.н. «пеницитарной системы» - иначе говоря, пресловутого ГУЛАГа. Основным контингентом которого и были указанные выше лица – те, кто не смог быстро приспособиться к индустриальной форме существования. (Доля лиц, осужденных за «контрреволюционные преступления» в нем не превышала 30%. И лишь во время войны – когда «массово пошли» всякие полицаи и прочие коллаборационисты – она достигла половины. Причем, надо понимать, что значительное число «контрреволюционеров» составляли те же уголовники: скажем, тем же бандитам часто вменяли «58 статью».)
Таким образом, можно сказать, что все основания «тоталитарного мифа» имели прямое основание к одному-единственному социодинамическому процессу. А именно – к переходу советского общества от традиционного классового к модернистскому постклассовому состоянию. Но об этом – а так же о том, что это значит для нас – будет сказано в следующем посте.
https://anlazz.livejournal.com/528112.html
Итак, пресловутый миф о советском тоталитаризме – сиречь, об обществе, где всячески угнетаются права личности и господствует всевластие государства – парадоксальным образом основывается на совершенно противоположных основаниях. А именно – на том, что именно в СССР впервые в истории произошло резкое повышение свободы основной массы населения. Что, в свою очередь, ударило по «сверхсвободе» тех, кто в прошлом находился наверху. То есть – бывших хозяев и властителей, которые, будучи лишенными прошлых преимуществ, совершенно естественно восприняли это, как «угнетение». Причем, в связи с тем, что к указанной категории относились не только помещики, чиновники и капиталисты, но и разнообразная «пишущая братия» - коя при «старом порядке» жила очень хорошо – данный момент оказался широко растиражирован в письменных источниках. Это явление можно назвать «первым китом» тоталитарного мифа.
Однако только на этом дело не ограничилось. В том смысле, что «пострадали» не только «бывшие», но и те, кто в новом мире занял их («бывших») места. Причем, под последними следует понимать не только разнообразное начальство, но и множество т.н. «лиц умственного труда», включая, разумеется, труд творческий. То есть, новая советская «творческая интеллигенция» - так же, как «творческая интеллигенция» старая – чувствовала себя в «новом мире» не очень уютно. Кстати, указанные категории часто пересекались. В том смысле, что огромное количество «бывших», по понятным причинам, сумело устроиться в новом обществе и в виде клерков, и в виде «бюрократов среднего звена», и в виде «творческих работников». Подобное явление – так же давшее немало «материалов о страданиях» - может рассматриваться, как «второй кит» тоталитарного мифа.
* * *
Но было и еще одно основание – также крайне парадоксальное в своей основе. Речь идет о том, что с приходом Советской власти практически все население страны было вовлечено в существующую систему государственного устройства в виде граждан. Т.е., лиц, имеющих возможность – пускай и потенциальную – влияния на принимаемые в госуправлении решения. В то время, как в дореволюционное время 90% населения страны существовала в качестве подданных – т.е., все их взаимодействие с государством сводилось у плату последнему «дани», т.е., податей, налогов, разного уровня повинностей. При этом значительная часть т.н. «общественных обязательств» регулировалась тем, что сейчас именуют «обычным правом». Т.е., неким корпусом неписанных норм и обычаев, которые, тем не менее, были обязательны для исполнения.
Кстати, не следует думать, что речь шла о мирном и добровольном следовании каким-то там «вековым нормам», нарушить кои некому даже не приходило в голову. По той причине, что они привычны и выгодны для всех. Нет, ситуация была практически противоположной – в том смысле, что «обычное право» целиком и полностью соответствовало классовой системе, господствующей в обществе. И поэтому ориентировалось почти исключительно на благо тех, кто находился «наверху»: помещиков, купцов, кулаков. Ну да: если кто где читал о том, как помещики «портили девок», то должен понимать, что происходить такое могло только в системе, в которой сопротивление родственников этих самых «девок» было нулевым.(Поскольку понятно, что в противном случае ему пришлось бы жить в жесткой конфронтации со всеми остальным.) Причем, можно догадаться, что в государственных Уложениях о подобном «праве» также ничего не писалось.
Равно как не писалось о праве деревенских богатеев выдавать «займы» односельчанам под грабительские проценты, а в ответ на гарантированную невыплату – о праве отбирать у них последние гроши и имущество. Кстати, не пользуясь услугами полицейского аппарата, который на селе был крайне немногочисленным. (Один урядник на десяток сел.) Обходились сами, силами пресловутого мiра, который – вопреки слащавым картинкам, которые рисуют современные консерваторы – был жестким инструментом классового господства. (После этого неудивительным становится тот факт, что вплоть до 1905 года власти поддерживали эту самую «общину», т.к. последняя оказывалась крайне удобным способом получения податей и повинностей.)
* * *
В любом случае, Советская власть эту самую «буколику», основанную на угнетении бедняков, безжалостно снесла. И ввела вместо нее гораздо более «щадящие» и гуманные государственные правовые отношения. Правда, рецидивы этого самого мiра в виде самовластия руководства колхозов, встречались годов до 1980 – что не удивительно с учетом того, что эти самые колхозы этим самым «мiром» с бывшими «кулаками» во главе часто и строились, это не удивляет. (Да, именно так: вопреки популярным мифам, именно «справные хозяева» часто становились председателями и заместителями, поскольку с кадрами у Советской власти был дефицит.) Тем не менее, это были именно рецидивы, т.е., слабые отголоски прошлого. Которые не могли заглушить общую гуманистическую направленность произошедших изменений, превративших бывших подданных в полноправных граждан, уровень насилия на которых со стороны государства оказывался на порядки меньше, нежели прежний уровень «неформального давления» общины.
Однако внешне это выглядело именно, как увеличение давления. Хотя бы потому, что раньше за невыполнение требований «схода» или отдельных «справных хозяев» просто били до полусмерти, а то и убивали. (Разумеется, не афишируя данные действия для «образованной публики».) А теперь судили «официальным судом», сажали в тюрьму и т.д. Кстати, это касается и роста преступности, которая до Революции просто скрывалась за границами общин: скажем, если пойманному вору переломали ребра, а конокрада просто «прикопали в леске», то в статистику данные действа, понятное дело, не попадут. Что же касается преступлений «нераскрытых», то к ним сказанное применимо тем более. Вот и выстраивалась буколическая картина «счастливой жизни на Руси», где никто ни воровал, ни грабил, ни насиловал – и только проклятые смутьяны портили всю картину.
Впрочем, тут сразу же стоит сказать, что, в значительной мере, это может быть отнесено не только к селу, но и к городу. В том смысле, что и для рабочих значительную часть репрессивного насилия производили не полицейские или даже не раз уже поминаемые казаки, а «частные», нанятые хозяевами производств, «насильники». Которые устраняли большую часть «преступлений» без вызова полиции. Например, это относилось к воровству выпускаемой продукции – которое, разумеется, нищий и голодный люд периодически допускал. Впрочем, в условиях «сверхперегретости» рынка труда даже безо всякого физического насилия одна только угроза вылететь за ворота предприятия работала очень хорошо, тем более, что о зарплате при этом можно было забыть. (Впрочем, и «бока намять» также могли.)
* * *
Все это при Советской власти осталось далеко в прошлом, сменившись «полноценным» гражданским положением. Со всеми его преимуществами – но так же и с ответственностью. Понять которую недавним бесправным рабам – особенно тем, кто всю жизнь прожил в деревне, с ее диктатурой кулака и «кулака» (что, впрочем, было одним и тем же) – оказывалось крайне тяжело. Вот и возникало множество совершенно естественное положение, при котором приходилось подвергать подобных людей процедурам «гражданского насилия» - сиречь, наказывать, причем порой довольно сурово. Более того, в сочетании с уже не раз описанной проблемой крайнего дефицита ресурсов – и, прежде всего, человеческих – возможность «мягкого введения» указанных лиц в «гражданское состояние» была исключена. Иначе говоря, было очень проблематично повсеместно и методично указывать на то, что можно, а что нельзя – не доводя дело до суда. (Изначально с данной проблемой пытались бороться через пресловутую «классовую сознательность», но очень скоро выяснилось, что «вырастить» подобную вещь быстро не получится. А производство требовало новых работников, и как можно скорее.)
В общем, исходя из сказанного выше, можно сформулировать «третьего кита», на котором стоит миф о «советской тоталитаризме». Который состоит в необходимости очень быстро перевести людей из традиционной производственной системы, с ее «неинституционализированным насилием» в качестве основного метода наказания, в систему индустриальную, с ее гражданским обществом и «официальной» судебно-исполнительным механизмом. Что на начальном этапе не могло не дать значительное число мелких – а порой и не мелких – преступлений, с которыми надо было бороться. С соответствующими последствиями в виде развития т.н. «пеницитарной системы» - иначе говоря, пресловутого ГУЛАГа. Основным контингентом которого и были указанные выше лица – те, кто не смог быстро приспособиться к индустриальной форме существования. (Доля лиц, осужденных за «контрреволюционные преступления» в нем не превышала 30%. И лишь во время войны – когда «массово пошли» всякие полицаи и прочие коллаборационисты – она достигла половины. Причем, надо понимать, что значительное число «контрреволюционеров» составляли те же уголовники: скажем, тем же бандитам часто вменяли «58 статью».)
Таким образом, можно сказать, что все основания «тоталитарного мифа» имели прямое основание к одному-единственному социодинамическому процессу. А именно – к переходу советского общества от традиционного классового к модернистскому постклассовому состоянию. Но об этом – а так же о том, что это значит для нас – будет сказано в следующем посте.
https://anlazz.livejournal.com/528112.html
Миф о тоталитаризме. Завершение
Пора подводить итоги всех постов серии (1, 2, 3, 4). Впрочем, в прошлом посте это частично уже было сделано. В том смысле, что показано, что пресловутый «тоталитарный миф» - т.е, концепция о том, что Советский Союз представлял собой общество, в котором государство полностью подчиняло себе личность – являл собой последствия резкого снижения классового расслоения. В ходе которого «свобода» - впрочем, нет, свобода безо всяких кавычек – бывших представителей правящего класса действительно сильно упала. Свобода же всех остальных, напротив, выросла, и никакое «государственное подавление» этому процессу не мешало.
Собственно, в прошлом посте уже были указаны моменты, благодаря которым «тоталитарный миф» появился на свет – те самые «три кита тоталитаризма». А именно: ухудшение положения «бывших», двойственное существование «нового начальства», и, наконец, сложность с адаптацией освобожденных масс к своему новому положению. Все это, взятое вместе, и создавало для непонимающих социальную динамику наблюдателей картину «того самого» тоталитаризма. Например, в том плане, что Советскому государству пришлось действительно создавать мощную пенитенциарную систему – пресловутый Гулаг – которого не было ранее. Причем, порой в этот самый Гулаг попадали не только уголовники – хотя последних там было большинство – но и лица, которых сейчас принято именовать «политическими». Хотя на самом деле «политическими» они были исключительно из-за того, что до этого были связаны с «политикой» - сиречь, с системой управления страны. (Даже если эта связь была достаточно косвенная, как у того же С.П. Королева, пострадавшего из-за того, что его работы «курировались» Тухачевским.)
Кстати, для данного момента сразу же следует сделать две оговорки. Первую о том, что часто пресловутая «58 статья» применялась к чисто уголовным делам – скажем, бандитизму – или же к военным преступлениям. (Разнообразные коллаборационисты, полицаи и откровенные фашисты во время Великой Отечественной войны поступали в «лагеря» именно по ней.) Наверное, тут не надо говорить о том, что считать «тоталитаризмом» арест бандитов или предателей невозможно, даже находясь в рамках либеральных представлений. (Впрочем, если брать представления «либеральные», то для них, понятное дело, любой, кто убивал «совков» - не преступник, а герой.) Ну, а вторая оговорка будет о том, что современные трактовки «истории советского террора», как правило, основываются на «презумпции виновности» Советской власти. Вследствие чего количество ее «жертв» оказывается существенно завышенной. (В частности, это относится к т.н. «Большому террору» 1937 года.)
* * *
Однако подобные вещи – а так же их природу – надо разбирать уже отдельно. Тут же можно только сказать, что сам факт наличия «Гулага» и попадание туда невиновных и «слабовиновных» лиц отрицать невозможно. Поэтому понятно, что определенную долю Инферно этот самый «Гулаг» вносил. И что людям, пострадавшим от того, что имели какие-то «сношения» с представителями советского начальства, ко второй половине 1930 годов все больше превращающегося в «пауков в бочке», от этого было не легче. Равно, как нелегко было «простым людям», совершившим невинный с их точки зрения проступок, вроде «присваивания» каких-то «незначительных» на первый взгляд вещей с фабрик или колхозов вещей – вроде мешка зерна или мотка ниток – и попавших за это в «жернова правосудия». Так что спорить с тем, что жить «в мире без Гулага» было бы лучше, чем в «мире с Гулагом», невозможно.
Но при этом стоит понимать, что подобное положение – т.е., «мир с Гулагом» - было исключительно временным. Поскольку, по мере развития советского общества и перехода его к полностью современному индустриальному устройству, подобные вещи оказывались в прошлом. Да, именно так: «период Гулага» имеет совершенно ограниченную временную протяженность, причем, связанную исключительно с социодинамическими факторами. Иначе говоря, он – вне «волевых» желаний тех или иных лиц – обязательно должен был демонтирован условно говоря в 1940-1950 годах. В реальности этому процессу несколько помешала Война. В том смысле, что она нарушила процесс создания современной социо-экономической системы в стране, и, тем самым, на некоторое время продлила указанный переходный период за пределы 1940 годов. Не говоря уж о том, что она сама послужила огромным источником страданий, причем, не только в плане «прямых» убийств и разрушений, но и из-за разрушения сложившегося порядка вещей, связанного с переходом на «военные рельсы». Поэтому реальные основания для «дегулагизации страны» наступили только в следующем десятилетии.
Ну, и разумеется, стоит еще (не знаю уже в какой) раз указать на то, что «Гулаг» был именно пенитенциарной системой. Сиречь – служил исключительно для отбывания наказаний лицами, совершивших то или иное правонарушение. Эти самые правонарушения могли быть истинными, могли быть ложными – т.е., речь шла о невинно-пострадавших – но они, в любом случае, были. Ни о какой иной – скажем, экономической – целесообразности речи тут не шло. Поскольку при наличии в стране огромного числа низкоквалифицированных кадров, готовых работать за относительно низкую зарплату, искусственно увеличивать их число было откровенной глупостью. То есть: непонятно, зачем бывших профессоров или партийных работников заставлять пилить лес и возить тачки, если можно с легкостью набрать вчерашних крестьян, кои будут делать эти же вещи с гораздо более высокой эффективностью? Да еще и без очевидных затрат в виде охраны-администрирования-кормежки и т.д.?
Кроме того, стоит понимать, что производительность труда в данной системе была очень низкой: думаю, не надо говорить, что гулаговский «контингент» не был особо мотивирован в своей работе, в результате чего производительность тут составляла не более 40-50% от производительности вольнонаемных. В результате чего все время своего существования Гулаг больше потреблял, нежели производил. Скажем, на строительстве Волго-Донского канала (конец 1940 годов) на содержание одного заключенного уходило 470-490 рублей в месяц. При том, что средняя зарплата вольнонаемного на аналогичных работах была не превышала 400 рублей. В целом же в начале тех же 1950 годов государство ежегодно теряло на своей «исправительной системе» до 600-800 млн. рублей!
* * *
Надо ли говорить о том, что уже в это время – т.е., в конце 1940-начале 1950 годов – начали высказываться идет о его ликвидации. Поэтому связывать данный процесс исключительно со смертью Сталина было бы странным: в любом случае, подобное убыточное предприятие государству было ни к чему. Особенно на фоне случившегося индустриального переворота, который повысил уровень производительности труда в разы и превратил труд заключенных в дорогостоящую архаику. Впрочем, подробно говорить о данном моменте надо уже отдельно.
Тут же можно только указать на то, что, в любом случае, с начала-середины 1950 годов в СССР почти полностью исчезли все три основания «тоталитарного мифа». В том смысле, что пресловутые «бывшие» ушли, наконец-то, в историю – затерялись среди огромной массы ставшего грамотным советского народа. Который, сам по себе, окончательно обрел «индустриальный облик», и перестал «производить» описанную в прошлом посте массу мелкой (да и не мелкой) преступности. (Именно со второй половины 1950 годов начала становиться историей пресловутая «шпана» - т.е., некая околокриминальная и мелкокриминальная общность, охватывающая определенную часть молодежи и выступающая последствием начального этапа массовой модернизации общества.) Наконец, «устаканилось» и положение «начальства». В том смысле, что, во-первых, началось резкое сокращение «градиента уровня жизни» между руководящими и обычными работниками. (Если в 1930-1940 та же отдельная квартира была огромной ценностью, то уже в конце 1950 годов эти самые квартиры начали вводиться в массовом порядке и распределяться всем.) Ну, а во-вторых, произошло значительное перераспределение самого процесса управления от «начальников классического типа» (номенклатурщиков) к разного рода инженерно-техническим специалистам. (Тот же созданный в 1940 годах институт «генерального конструктора» очень сильно изменил соотношение сил в промышленности.) В результате чего «внутреннее давление» в номенклатурной среде сильно ослабло, что позволило свести деструктивные явления там к нулю.
В общем, даже мифический «тоталитаризм» оказался преходящим, и связанным исключительно с одним-единственным историческим моментом в жизни одной-единственной страны. (Нечто подобное было в Китае, который также переходил из традиционного к индустриальному обществу. Но именно «нечто подобное», поскольку «китайский опыт» с советским сопрягается довольно слабо.) Поэтому можно с полной ответственностью сказать, что больше нигде в нашей истории данный момент повториться не может. То есть, никакого «Гулага» - даже в самом «мягком» варианте – при приходе к власти социалистически или коммунистических сил больше никогда не возникнет. Точнее, он может появиться вновь на короткое время в случае, если деградация современного общества действительно возродит в полном объеме все элементы традиционного общества. Т.е., если снова появится огромная масса темного, неграмотного и забитого крестьянства, а также – жирующие баре, считающие народ забитым скотом. Но это, к великому счастью, крайне маловероятно.
А вот превращение современного "свободного капиталистического мира" в некий аналог мифического (именно мифического) "Гулага", напротив, очень и очень ожидаемо. Но об этом, понятное дело, надо говорить уже отдельно.
https://anlazz.livejournal.com/528324.html
Пора подводить итоги всех постов серии (1, 2, 3, 4). Впрочем, в прошлом посте это частично уже было сделано. В том смысле, что показано, что пресловутый «тоталитарный миф» - т.е, концепция о том, что Советский Союз представлял собой общество, в котором государство полностью подчиняло себе личность – являл собой последствия резкого снижения классового расслоения. В ходе которого «свобода» - впрочем, нет, свобода безо всяких кавычек – бывших представителей правящего класса действительно сильно упала. Свобода же всех остальных, напротив, выросла, и никакое «государственное подавление» этому процессу не мешало.
Собственно, в прошлом посте уже были указаны моменты, благодаря которым «тоталитарный миф» появился на свет – те самые «три кита тоталитаризма». А именно: ухудшение положения «бывших», двойственное существование «нового начальства», и, наконец, сложность с адаптацией освобожденных масс к своему новому положению. Все это, взятое вместе, и создавало для непонимающих социальную динамику наблюдателей картину «того самого» тоталитаризма. Например, в том плане, что Советскому государству пришлось действительно создавать мощную пенитенциарную систему – пресловутый Гулаг – которого не было ранее. Причем, порой в этот самый Гулаг попадали не только уголовники – хотя последних там было большинство – но и лица, которых сейчас принято именовать «политическими». Хотя на самом деле «политическими» они были исключительно из-за того, что до этого были связаны с «политикой» - сиречь, с системой управления страны. (Даже если эта связь была достаточно косвенная, как у того же С.П. Королева, пострадавшего из-за того, что его работы «курировались» Тухачевским.)
Кстати, для данного момента сразу же следует сделать две оговорки. Первую о том, что часто пресловутая «58 статья» применялась к чисто уголовным делам – скажем, бандитизму – или же к военным преступлениям. (Разнообразные коллаборационисты, полицаи и откровенные фашисты во время Великой Отечественной войны поступали в «лагеря» именно по ней.) Наверное, тут не надо говорить о том, что считать «тоталитаризмом» арест бандитов или предателей невозможно, даже находясь в рамках либеральных представлений. (Впрочем, если брать представления «либеральные», то для них, понятное дело, любой, кто убивал «совков» - не преступник, а герой.) Ну, а вторая оговорка будет о том, что современные трактовки «истории советского террора», как правило, основываются на «презумпции виновности» Советской власти. Вследствие чего количество ее «жертв» оказывается существенно завышенной. (В частности, это относится к т.н. «Большому террору» 1937 года.)
* * *
Однако подобные вещи – а так же их природу – надо разбирать уже отдельно. Тут же можно только сказать, что сам факт наличия «Гулага» и попадание туда невиновных и «слабовиновных» лиц отрицать невозможно. Поэтому понятно, что определенную долю Инферно этот самый «Гулаг» вносил. И что людям, пострадавшим от того, что имели какие-то «сношения» с представителями советского начальства, ко второй половине 1930 годов все больше превращающегося в «пауков в бочке», от этого было не легче. Равно, как нелегко было «простым людям», совершившим невинный с их точки зрения проступок, вроде «присваивания» каких-то «незначительных» на первый взгляд вещей с фабрик или колхозов вещей – вроде мешка зерна или мотка ниток – и попавших за это в «жернова правосудия». Так что спорить с тем, что жить «в мире без Гулага» было бы лучше, чем в «мире с Гулагом», невозможно.
Но при этом стоит понимать, что подобное положение – т.е., «мир с Гулагом» - было исключительно временным. Поскольку, по мере развития советского общества и перехода его к полностью современному индустриальному устройству, подобные вещи оказывались в прошлом. Да, именно так: «период Гулага» имеет совершенно ограниченную временную протяженность, причем, связанную исключительно с социодинамическими факторами. Иначе говоря, он – вне «волевых» желаний тех или иных лиц – обязательно должен был демонтирован условно говоря в 1940-1950 годах. В реальности этому процессу несколько помешала Война. В том смысле, что она нарушила процесс создания современной социо-экономической системы в стране, и, тем самым, на некоторое время продлила указанный переходный период за пределы 1940 годов. Не говоря уж о том, что она сама послужила огромным источником страданий, причем, не только в плане «прямых» убийств и разрушений, но и из-за разрушения сложившегося порядка вещей, связанного с переходом на «военные рельсы». Поэтому реальные основания для «дегулагизации страны» наступили только в следующем десятилетии.
Ну, и разумеется, стоит еще (не знаю уже в какой) раз указать на то, что «Гулаг» был именно пенитенциарной системой. Сиречь – служил исключительно для отбывания наказаний лицами, совершивших то или иное правонарушение. Эти самые правонарушения могли быть истинными, могли быть ложными – т.е., речь шла о невинно-пострадавших – но они, в любом случае, были. Ни о какой иной – скажем, экономической – целесообразности речи тут не шло. Поскольку при наличии в стране огромного числа низкоквалифицированных кадров, готовых работать за относительно низкую зарплату, искусственно увеличивать их число было откровенной глупостью. То есть: непонятно, зачем бывших профессоров или партийных работников заставлять пилить лес и возить тачки, если можно с легкостью набрать вчерашних крестьян, кои будут делать эти же вещи с гораздо более высокой эффективностью? Да еще и без очевидных затрат в виде охраны-администрирования-кормежки и т.д.?
Кроме того, стоит понимать, что производительность труда в данной системе была очень низкой: думаю, не надо говорить, что гулаговский «контингент» не был особо мотивирован в своей работе, в результате чего производительность тут составляла не более 40-50% от производительности вольнонаемных. В результате чего все время своего существования Гулаг больше потреблял, нежели производил. Скажем, на строительстве Волго-Донского канала (конец 1940 годов) на содержание одного заключенного уходило 470-490 рублей в месяц. При том, что средняя зарплата вольнонаемного на аналогичных работах была не превышала 400 рублей. В целом же в начале тех же 1950 годов государство ежегодно теряло на своей «исправительной системе» до 600-800 млн. рублей!
* * *
Надо ли говорить о том, что уже в это время – т.е., в конце 1940-начале 1950 годов – начали высказываться идет о его ликвидации. Поэтому связывать данный процесс исключительно со смертью Сталина было бы странным: в любом случае, подобное убыточное предприятие государству было ни к чему. Особенно на фоне случившегося индустриального переворота, который повысил уровень производительности труда в разы и превратил труд заключенных в дорогостоящую архаику. Впрочем, подробно говорить о данном моменте надо уже отдельно.
Тут же можно только указать на то, что, в любом случае, с начала-середины 1950 годов в СССР почти полностью исчезли все три основания «тоталитарного мифа». В том смысле, что пресловутые «бывшие» ушли, наконец-то, в историю – затерялись среди огромной массы ставшего грамотным советского народа. Который, сам по себе, окончательно обрел «индустриальный облик», и перестал «производить» описанную в прошлом посте массу мелкой (да и не мелкой) преступности. (Именно со второй половины 1950 годов начала становиться историей пресловутая «шпана» - т.е., некая околокриминальная и мелкокриминальная общность, охватывающая определенную часть молодежи и выступающая последствием начального этапа массовой модернизации общества.) Наконец, «устаканилось» и положение «начальства». В том смысле, что, во-первых, началось резкое сокращение «градиента уровня жизни» между руководящими и обычными работниками. (Если в 1930-1940 та же отдельная квартира была огромной ценностью, то уже в конце 1950 годов эти самые квартиры начали вводиться в массовом порядке и распределяться всем.) Ну, а во-вторых, произошло значительное перераспределение самого процесса управления от «начальников классического типа» (номенклатурщиков) к разного рода инженерно-техническим специалистам. (Тот же созданный в 1940 годах институт «генерального конструктора» очень сильно изменил соотношение сил в промышленности.) В результате чего «внутреннее давление» в номенклатурной среде сильно ослабло, что позволило свести деструктивные явления там к нулю.
В общем, даже мифический «тоталитаризм» оказался преходящим, и связанным исключительно с одним-единственным историческим моментом в жизни одной-единственной страны. (Нечто подобное было в Китае, который также переходил из традиционного к индустриальному обществу. Но именно «нечто подобное», поскольку «китайский опыт» с советским сопрягается довольно слабо.) Поэтому можно с полной ответственностью сказать, что больше нигде в нашей истории данный момент повториться не может. То есть, никакого «Гулага» - даже в самом «мягком» варианте – при приходе к власти социалистически или коммунистических сил больше никогда не возникнет. Точнее, он может появиться вновь на короткое время в случае, если деградация современного общества действительно возродит в полном объеме все элементы традиционного общества. Т.е., если снова появится огромная масса темного, неграмотного и забитого крестьянства, а также – жирующие баре, считающие народ забитым скотом. Но это, к великому счастью, крайне маловероятно.
А вот превращение современного "свободного капиталистического мира" в некий аналог мифического (именно мифического) "Гулага", напротив, очень и очень ожидаемо. Но об этом, понятное дело, надо говорить уже отдельно.
https://anlazz.livejournal.com/528324.html
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 5 гостей
