Про иранский шиизм, и суть "исламской революции".
Пишет, как я понимаю, татарин (мусульманин).
Познавательно.
========
Чтобы понимать почему иранский режим, утвердившейся во власти после революции 1979 года является предметом столь сильной головной боли и перманентной изжоги для монархий Залива, нужно охватить, разом, очень широкую картину мира, именно в области идей, концепций и стратегии.
Идеология революции 1979 года, как я писал ранее, это синтез наработок европейских левых интеллектуалов середины ХХ века и модернизированной версии шиизма, ранее не знакомой исламскому миру.
Со времен своего появления и вплоть до кодификации в 17 столетии - шиизм представлял собой конгломерат несвязанных между собой сект и течений, напоминающих русское старообрядчество в его крайних формах: хлысты, беспоповцы, скопцы и иже с ними.
Ничего революционного в этом учении не было, напротив, оно полностью отрекалось от мира и ожидало возвращения скрытого Имама, предавая проклятиям утонувший во зле внешний мир.
Ведущие исламские богословы, изучая шиитские верования, выводили эти группы за рамки Ислама, не считая их участников мусульманами.
Кодификация шиитских учений в нечто единое и целое (иснаашаризм), предпринятая в новое время, стала первой попыткой вернуться в лоно единой веры на основе некоего отдельного мазхаба (джафари).
До той же поры ни сунниты не считали шиитов верующими, ни шииты не стремились к какому либо единству с "насибитами" (как они звали суннитов).
По факту шиизм и суннизм развивались веками как отдельные религии общего корня и, строго говоря, традиционным, ортодоксальным исламом мог по праву, считаться только суннизм.
Собственно, с тех пор и поныне, по факту это слова синонимы.
Шиизм же с 17 столетия есть попытка контрабанды в ортодоксальный ислам иных вероубеждений, ценностей, установок, достигшая своего апогея в ХХ веке.
Али Шариати отверг прежнюю аполитичность, являвшуюся маркером шиизма, и провозгласил ровно противоположные тезисы: отныне шиизм должен не уходить от мира в леса и горы, а радикально менять этот мир, очищая его от зла.
Поскольку внутри религии он не мог найти опоры своим идеям, за базу, основу, он взял левый, антикапиталистический дискурс.
Так шиизм в его интерпретации стал божественным воплощением идей французской революции, с ее liberté, égalité, fraternité (свобода, равенство, братство).
Хомейни идея понравилась, но как клерикал и богослов, он приложил руку к приданию ей более традиционалистской формы.
А как гласит элементарная логика: если ты хочешь спрятать суть за декорациями, эти декорации должны максимально яркими, броскими и доминирующими.
Так, сугубо левацкий проект оказался замаскирован под такой махровый, лютый религиозный фундаментализм, что весь мир ничего другого, собственно и не видит.
Но, то что совершенно неочевидно людям со стороны - католикам, протестантам, православным, иудеям да просто атеистам и агностикам, не может не быть видно тем, от чьего имени шиитские революционеры начинают вещать.
Первый идеологический удар по хомейнизму поэтому нанесли не коммунисты, не американские империалисты, не евреи, а ведущие богословы суннитского мира: Албани, бин Бааз, Усеймин.
Они первые указали на то, что в эпицентре исламского мира, под прикрытием чалмы и чадры набухает гнойник Антисистемы: псевдоисламского, деструктивного, троцкистского, по своему духу, радикально революционного учения.
Но кто ж их мог услышать вовне?
Обыватель падок на внешние символы: халаты, чалмы, закутанные женщины.
Так революционный Иран стал в глазах всего мира оплотом "религиозного фундаментализма".
Завоевав это место, Иран приступил к реализации своей внешней, наступательной, концепции, опираясь на формулу "общемусульманского единства", завоевывая сердца и умы самых нищих, обездоленных и неграмотных мусульман уже и за пределами собственно шиитского ареала.
================================================
Иран сделал ставку на все болевые точки исламского мира.
В любом месте, где проливалась кровь мусульман, тут же появлялись иранские эмиссары и объявляли ИРИ их защитником.
Миллиарды казённых денег потекли из страны по всему миру, от Палестины до Боснии, выстраивая свой сектор влияния.
Шиитские эмиссары не требовали сразу же принятия шиитского символа веры.
Нет, на первых порах они говорили о "единстве всех мусульман" и оставляли вопросы именно веры на личное усмотрение.
Но по факту везде и всюду, где ситуацию брали под контроль иранские кураторы - шло размывание и разрушение институтов и норм традиционного, ортодоксального, суннитского ислама.
Людей отрывали от корня и устоявшихся веками традиций, богословских школ, выхолащивали, заменяли ценности сунны на ценности профессиональных революционеров, и тем самым, готовили "иванов, не помнящих родства", из которых потом можно было бы лепить все что можно.
Особенно преуспели хомейнисты в Палестине, полностью забрав весь антиизраильский дискурс под себя и превратив его в бесперебойный конвейер самопиара.
Разумеется, никаких конструктивных планов, равно как и четких военно-политических доктрин направленных на сокрушение Израиля, у ИРИ не было, и быть не могло.
Цель была в другом: в создании бесконечной СВО, бесконечного кровавого бардака, на котором можно рубить политические дивиденды и гордо нести знамя защитников мусульман (в укор, якобы, трусам и предателям из числа никчемных "корольков").
Так ими был порожден целый спектр движений и группировок, суннитских по букве, но совершенно секулярных по духу, не имеющих практически никакого духовного, религиозного фундамента, но успешно замещающего это "революционным джихадизмом".
Позже эти наработки успешно воплотят в жизнь западные спецслужбы, породив свои, неподконтрольные Ирану, джихадисткие структуры, такие, в первую очередь, как ИГИЛ* (с Аль Каедой** немного другая история, но обо всем по порядку), но первопроходцем в разрушении исламского традиционализма и рождении феномена "псевдоисламского джихадизма", стал, в промышленных масштабах, именно Иран, образца 1979 года.
Более развернуто и глубоко то, о чем я сейчас говорю, раскрыл в серии своих ноябрьских постов Кирилл Семенов.
По причинам политической целесообразности он, как раз таки, оставил за скобками роль Ирана, а акцент сделал на враждебный ему салафитский дискурс, но зато предметно и четко изложил суть самого появления проблемы.
Генезис и схемы тут абсолютно одинаковые.
Если сложить воедино оба моих текста и его очреки, то, возможно что-то кому-то станет более понятным.
*Запрещенная в РФ террористическая группировка
**Запрещенная в РФ террористическая группировка
https://t.me/thulenkov2026/1162
======================================
В ортодоксальной суннитской традиции само понятие "Исламская революция", поднятое на знамена Ирана, есть нонсенс.
Революция, с точки зрения Ахли Сунна аль Джамаа (людей Сунны и Согласия) это зло априори, и "исламской" она быть не может по определению.
С момента появления Ислама, ему была чужда концепция - "свергнуть неправедных правителей, заменить их "комитетами бедноты" и построить на этой базе правильное общество".
Концепция распространения Ислама предусматривает только два пути:
А) завоевание территории государственной армией мусульманского государства
Б) исламизация через обращение и привлечение элиты.
Ислам сам по себе предельно иерархичен и сословен.
Левацкая концепция "социальной справедливости" в изложении вольтерьянцев, большевиков или сегодняшних BLM-щиков ему глубоко чужда.
Поэтому ставка хомейнистов на "униженных и оскорблённых" - это 100% извращение фундаментальных исламских норм, то, что особенно злит и раздражает страны Залива.
Ислам, в своей сути, много ближе к веберовской концепции протестантизма - где богатство и достаток есть показатель баракята (Божьей милости), а нищета - следствие пороков и лени.
Если, к примеру, мы возьмем для сравнения с идеологией хомейнизма идеологию "Аль Каеды"*, радикальной группировки салафитской направленности (по сути своей - боевого крыла дома Саудов), то мы обнаружим настолько фундаментальные разногласия в стратегии, что станет понятным и очевидным абсолютная инородность шиитского проекта в лоне исламского мира.
Стратегическая цель АК, которую никогда не скрывали ни бин Ладен, ни Завахири - не разрушить и не изменить этот мир, а встроиться в него на приемлемых условиях.
Сменить этаж в небоскребе на тот, что ближе к пентхаусу.
Не разрушить Америку и не сбросить ее с пьедестала, с вершины мирового Олимпа, а заменить в ее истеблишменте евреев на мусульман, семейство Ротшильдов на семейство бин Ладенов.
И на Ближнем Востоке - сбросить Израиль в море не потому, что Израиль плохой, а чтобы на его месте создать свой Израиль: халифат.
В концепции АК меняются акторы, но не меняется архитектура мира, ибо мусульманское мировоззрение принимает мир таким как он есть, отрицая утопии и идеализм.
Вот почему для суннитского мира - Израиль и САСШ это только лишь технические противники, конкурент за кормовую базу, но не экзистенциальный враг.
А вот шиитская преверсия это враг фундаментальный, из числа тех, что убивают не тело, а душу, подменяют ценности, установки и выхолащивают коренное, принципиальное содержание.
Это как Украина с Россией, остаться в итоге может только кто-то один.
Перемирие возможно, вечный мир никогда, ибо фундаментальное бытие одного не допускает существования другого.
*Запрещенная в РФ террористическая группировка
"Исламская революция"
Теперь, собственно, тот самый упомянутый текст Кирилла Семенова.
=======================
1⃣ Корни радикального политического ислама (салафитский джихадизм) часто ошибочно ищут в глубине веков, в эпохе ранних халифатов и зарождения исламской доктрины.
Однако принципиально важно понять: то, что сегодня выдается за «возрождение истинного ислама», на самом деле не имеет ничего общего с религиозной традицией. Это ультрасовременный идеологический конструкт — светская, революционная «постхристианская» идеология, завернутая в исламскую обертку.
Радикальные течения представляют собой не ислам как религию, а его идеологические суррогаты и химеры, использующие религиозную риторику для прикрытия сугубо политических, тоталитарных целей, уходящих корнями в кризис западного проекта Просвещения, а не в эпоху Халифата.
Вся драма зародилась в Европе, что Фридрих Ницше назвал «смертью Бога» — фундаментальный крах христианства как всеобъемлющей системы смыслов, организующей общество. Этот процесс оставил после себя духовный вакуум, «постхристианскую» пустоту, жаждущую заполнения. Либерализм и коммунизм, сами являющиеся, по точному выражению философа Джона Грея, «секулярными переодетыми мессиями» и наследниками христианской эсхатологии, к концу XX века во многом утратили свой мессианский пафос. На Западе эта пустота так и осталась пустотой — ее заполнили релятивизм, потребление и индивидуальный поиск смысла, лишенный общего метанарратива. Запад научился жить в этом вакууме, приняв его как данность.
Но в разлом между мирами, в ту самую брешь, образовавшуюся между кризисом западных идеологий и травмированным незападным миром, хлынули химеры.
Пока богатая Европа смирилась с экзистенциальной пустотой, на Востоке, в исламском мире, аналогичный кризис приобрел совершенно иную, взрывоопасную форму. Сюда крах больших проектов ворвался извне, грубо и травматично — в форме колониального раздела, навязанной модернизации, геополитических унижений и краха традиционных общественных структур. Здесь образовалась своя, особая пустота — вакуум легитимной власти, культурной идентичности и проекта будущего. И эту пустоту невозможно было просто констатировать, как на Западе; ее нужно было срочно чем-то заполнить, чтобы остановить боль исторического унижения и бедности дня нынешнего. Именно эту брешь и начали заполнять химеры нового типа.
Радикальный исламизм стал одним из самых успешных и жизнеспособных таких химерических культов. Его сила — в готовой, узнаваемой и эмоционально заряженной религиозной упаковке, но его суть — чисто секулярная, революционная, политическая.
Он предлагает, в первую очередь, не индивидуальное духовное спасение в загробной жизни, а коллективное политическое освобождение и построение идеального государства здесь и сейчас, что сближает его идею не с Пророком Мухаммадом, а с Робеспьером, Лениным или Гитлером. Это «кочующее мессианство», вытесненное из европейского сознания, которое нашло себе новую плоть и новую символическую систему для воплощения на периферии западного мира.
Ключевое отличие между историческими исламскими обществами и современными радикальными проектами заключается в принципе тоталитаризма. Ранние исламские государства, при всех их особенностях, не знали практик тотального контроля над личностью. Тоталитаризм как система, требующая полного подчинения личности государству и пронизывающая все сферы человеческого существования, является продуктом Европы XX века и абсолютно чужд традиционной исламской политической культуре.Всепроникающая идеология, регулирующая каждый аспект человеческой жизни, от макроэкономики до интимных отношений; культ харизматического вождя; массовая пропаганда и террор как основной инструмент управления — все это детально описанные Ханной Арендт черты европейских тоталитаризмов XX века, а не органические особенности традиционных исламских обществ.
Если пристально вглядеться и снять исламскую обертку, взору открывается картина иных чисто светских, заимствованных с Запада концепций, составляющих структурный костяк этого проекта.
Продолжение ниже
=======================
1⃣ Корни радикального политического ислама (салафитский джихадизм) часто ошибочно ищут в глубине веков, в эпохе ранних халифатов и зарождения исламской доктрины.
Однако принципиально важно понять: то, что сегодня выдается за «возрождение истинного ислама», на самом деле не имеет ничего общего с религиозной традицией. Это ультрасовременный идеологический конструкт — светская, революционная «постхристианская» идеология, завернутая в исламскую обертку.
Радикальные течения представляют собой не ислам как религию, а его идеологические суррогаты и химеры, использующие религиозную риторику для прикрытия сугубо политических, тоталитарных целей, уходящих корнями в кризис западного проекта Просвещения, а не в эпоху Халифата.
Вся драма зародилась в Европе, что Фридрих Ницше назвал «смертью Бога» — фундаментальный крах христианства как всеобъемлющей системы смыслов, организующей общество. Этот процесс оставил после себя духовный вакуум, «постхристианскую» пустоту, жаждущую заполнения. Либерализм и коммунизм, сами являющиеся, по точному выражению философа Джона Грея, «секулярными переодетыми мессиями» и наследниками христианской эсхатологии, к концу XX века во многом утратили свой мессианский пафос. На Западе эта пустота так и осталась пустотой — ее заполнили релятивизм, потребление и индивидуальный поиск смысла, лишенный общего метанарратива. Запад научился жить в этом вакууме, приняв его как данность.
Но в разлом между мирами, в ту самую брешь, образовавшуюся между кризисом западных идеологий и травмированным незападным миром, хлынули химеры.
Пока богатая Европа смирилась с экзистенциальной пустотой, на Востоке, в исламском мире, аналогичный кризис приобрел совершенно иную, взрывоопасную форму. Сюда крах больших проектов ворвался извне, грубо и травматично — в форме колониального раздела, навязанной модернизации, геополитических унижений и краха традиционных общественных структур. Здесь образовалась своя, особая пустота — вакуум легитимной власти, культурной идентичности и проекта будущего. И эту пустоту невозможно было просто констатировать, как на Западе; ее нужно было срочно чем-то заполнить, чтобы остановить боль исторического унижения и бедности дня нынешнего. Именно эту брешь и начали заполнять химеры нового типа.
Радикальный исламизм стал одним из самых успешных и жизнеспособных таких химерических культов. Его сила — в готовой, узнаваемой и эмоционально заряженной религиозной упаковке, но его суть — чисто секулярная, революционная, политическая.
Он предлагает, в первую очередь, не индивидуальное духовное спасение в загробной жизни, а коллективное политическое освобождение и построение идеального государства здесь и сейчас, что сближает его идею не с Пророком Мухаммадом, а с Робеспьером, Лениным или Гитлером. Это «кочующее мессианство», вытесненное из европейского сознания, которое нашло себе новую плоть и новую символическую систему для воплощения на периферии западного мира.
Ключевое отличие между историческими исламскими обществами и современными радикальными проектами заключается в принципе тоталитаризма. Ранние исламские государства, при всех их особенностях, не знали практик тотального контроля над личностью. Тоталитаризм как система, требующая полного подчинения личности государству и пронизывающая все сферы человеческого существования, является продуктом Европы XX века и абсолютно чужд традиционной исламской политической культуре.Всепроникающая идеология, регулирующая каждый аспект человеческой жизни, от макроэкономики до интимных отношений; культ харизматического вождя; массовая пропаганда и террор как основной инструмент управления — все это детально описанные Ханной Арендт черты европейских тоталитаризмов XX века, а не органические особенности традиционных исламских обществ.
Если пристально вглядеться и снять исламскую обертку, взору открывается картина иных чисто светских, заимствованных с Запада концепций, составляющих структурный костяк этого проекта.
Продолжение ниже
Начало выше
2⃣ Возьмем, например, ключевую идею «Исламского государства» (ИГ - запрещенная в РФ террористическая организация).
Это не реконструкция исторического Халифата, который был политической общностью, лишенной жестких границ, тотального контроля и всепроникающего бюрократического аппарата. Это калька с вестфальской модели суверенного национального государства — продукта сугубо европейского модерна. Само арабское слово «даула», используемое для обозначения ИГ, в его современном значении — заимствование.
Концепция авангардной партии или группы (Саид Кутб), ведущей за собой спящие массы через насильственную революцию, — это прямое заимствование из ленинской теории.
Джихад в его современном, редуцированном понимании, превращается из сложного религиозно-правового понятия с множеством условий и ограничений в универсальный и тотальный инструмент перманентной мировой революции, ничем по своей структуре и функции не отличающийся от концепции «экспорта революции» или перманентной партизанской войны у Мао Цзедуна или Че Гевары.
Как и все влиятельные идеологии эпохи постмодерна, радикальный исламизм существует не в пространстве традиции, а в пространстве гиперреальности, симулякров, по определению Жана Бодрийяра. Французский философ, анализируя теракты 11 сентября, назвал их «симулякром четвертого порядка» — событием, стирающим грань между реальностью и ее образом.
Тщательно срежиссированные голливудского уровня ролики с казнями, мифологизированный и оторванный от исторической почвы образ «Золотого века» Халифата, бородатый боец в военной форме поверх религиозной одежды, с автоматом Калашникова в руках — это мощные, производимые в промышленных масштабах симулякры. Они создаются при помощи цифровых технологий и конкурируют в глобальном медиапространстве с другими образами, становясь товаром на рынке идентичностей. Карл Маркс называл религию опиумом народа, но здесь становится опиумом её симулякр, дистрибуируемый через Instagram и Telegram, предлагающий не забвение, а гиперреальное переживание собственной значимости и причастности к «великой истории».
В этом химерическом гибриде ислам выполняет сугубо утилитарные функции, выступая в роли идеологической обертки.
Во-первых, это функция легитимизации. Она придает сакральный, неоспоримый статус сугубо политическому и революционному проекту, выводя его за рамки критики. Во-вторых, это функция мобилизации. Ислам предоставляет готовый, тысячелетний язык, мощные символы и разветвленную сеть мобилизации, что дает ему колоссальное преимущество перед любыми светскими конкурентами.
В-третьих, это функция брендинга. «Ислам» становится глобальным брендом сопротивления, узнаваемым и привлекательным для маргиналов, искателей смысла и авантюристов по всему миру, от трущоб Парижа до провинциальных городов постсоветского пространства.
Продолжение
2⃣ Возьмем, например, ключевую идею «Исламского государства» (ИГ - запрещенная в РФ террористическая организация).
Это не реконструкция исторического Халифата, который был политической общностью, лишенной жестких границ, тотального контроля и всепроникающего бюрократического аппарата. Это калька с вестфальской модели суверенного национального государства — продукта сугубо европейского модерна. Само арабское слово «даула», используемое для обозначения ИГ, в его современном значении — заимствование.
Концепция авангардной партии или группы (Саид Кутб), ведущей за собой спящие массы через насильственную революцию, — это прямое заимствование из ленинской теории.
Джихад в его современном, редуцированном понимании, превращается из сложного религиозно-правового понятия с множеством условий и ограничений в универсальный и тотальный инструмент перманентной мировой революции, ничем по своей структуре и функции не отличающийся от концепции «экспорта революции» или перманентной партизанской войны у Мао Цзедуна или Че Гевары.
Как и все влиятельные идеологии эпохи постмодерна, радикальный исламизм существует не в пространстве традиции, а в пространстве гиперреальности, симулякров, по определению Жана Бодрийяра. Французский философ, анализируя теракты 11 сентября, назвал их «симулякром четвертого порядка» — событием, стирающим грань между реальностью и ее образом.
Тщательно срежиссированные голливудского уровня ролики с казнями, мифологизированный и оторванный от исторической почвы образ «Золотого века» Халифата, бородатый боец в военной форме поверх религиозной одежды, с автоматом Калашникова в руках — это мощные, производимые в промышленных масштабах симулякры. Они создаются при помощи цифровых технологий и конкурируют в глобальном медиапространстве с другими образами, становясь товаром на рынке идентичностей. Карл Маркс называл религию опиумом народа, но здесь становится опиумом её симулякр, дистрибуируемый через Instagram и Telegram, предлагающий не забвение, а гиперреальное переживание собственной значимости и причастности к «великой истории».
В этом химерическом гибриде ислам выполняет сугубо утилитарные функции, выступая в роли идеологической обертки.
Во-первых, это функция легитимизации. Она придает сакральный, неоспоримый статус сугубо политическому и революционному проекту, выводя его за рамки критики. Во-вторых, это функция мобилизации. Ислам предоставляет готовый, тысячелетний язык, мощные символы и разветвленную сеть мобилизации, что дает ему колоссальное преимущество перед любыми светскими конкурентами.
В-третьих, это функция брендинга. «Ислам» становится глобальным брендом сопротивления, узнаваемым и привлекательным для маргиналов, искателей смысла и авантюристов по всему миру, от трущоб Парижа до провинциальных городов постсоветского пространства.
Продолжение
Начало выше
3⃣ Само религиозное содержание при этом подвергается тщательной переработке, радикальной селекции и насильственному упрощению. Богатая, многовековая, плюралистичная богословская и правовая традиция игнорируется или объявляется ересью в пользу примитивных, буквалистских и вырванных из контекста трактовок, отобранных по одному-единственному критерию: полезны ли они для сиюминутных целей революционной борьбы и построения тоталитарного государства. Все что этому противоречить отбрасывается.
Это дитя двадцатого и двадцать первого века, призрак, бродящий по руинам постхристианского мира, порождение его внутренних кризисов и противоречий. Эта светская, революционная, тоталитарная идеология, которая оказалась умнее и адаптивнее своих предшественниц — фашизма и коммунизма. Она интуитивно поняла, что в эпоху, тоскующую по сакральному и абсолютному, подлинный успех обеспечивает не сухой лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!", а экзистенциально заряженный клич "Аллаху Акбар!", прикрывающий ту же самую, хорошо знакомую по истории XX века, структуру тотальной власти, насилия и контроля. Это не исламская теократия, а химера Постмодерна — очередная, но на этот раз удачно закамуфлированная, постхристианская революционная утопия, нашедшая для себя новую и предельно эффективную символическую форму для экспорта.
3⃣ Само религиозное содержание при этом подвергается тщательной переработке, радикальной селекции и насильственному упрощению. Богатая, многовековая, плюралистичная богословская и правовая традиция игнорируется или объявляется ересью в пользу примитивных, буквалистских и вырванных из контекста трактовок, отобранных по одному-единственному критерию: полезны ли они для сиюминутных целей революционной борьбы и построения тоталитарного государства. Все что этому противоречить отбрасывается.
Это дитя двадцатого и двадцать первого века, призрак, бродящий по руинам постхристианского мира, порождение его внутренних кризисов и противоречий. Эта светская, революционная, тоталитарная идеология, которая оказалась умнее и адаптивнее своих предшественниц — фашизма и коммунизма. Она интуитивно поняла, что в эпоху, тоскующую по сакральному и абсолютному, подлинный успех обеспечивает не сухой лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!", а экзистенциально заряженный клич "Аллаху Акбар!", прикрывающий ту же самую, хорошо знакомую по истории XX века, структуру тотальной власти, насилия и контроля. Это не исламская теократия, а химера Постмодерна — очередная, но на этот раз удачно закамуфлированная, постхристианская революционная утопия, нашедшая для себя новую и предельно эффективную символическую форму для экспорта.
Феномен радикального политического ислама, разобранный выше, достигший своего апогея в кровавом спектакле ИГИЛ*, демонстрирует признаки исторического исчерпания. Его химерический проект, представлявший собой сплав пост-христианских тоталитарных идеологий Европы под исламской оберткой, теряет свою инерции. Очевидно, что начинается период пост-исламизма, который уже затронул умеренный спектр политического ислама, но теперь возможно коснется и радикального крыла.
«Пост-исламизм» — термин, введенный иранским социологом Асефом Баятом для описания тенденции, при которой исламистские движения стремятся преодолеть политику религиозной исключительности, не отказываясь при этом от своей исламской идентичности. Ключевой характеристикой пост-исламизма, по Баяту, является смещение фокуса с «исламского государства» и навязывания шариата на ценности гражданства, прав человека и плюрализма.
Французский политолог Оливье Руа развивает эту мысль, утверждая, что мы наблюдаем «невозможность политического ислама» — крах проекта построения государства на чисто религиозных основаниях, что ведет к поиску новых форм интеграции в глобализирующийся мир.
Если радикальный исламизм был продуктом Постмодерна, оборачивавшим чуждые исламу тоталитарные нарративы в религиозную риторику, то суть пост-исламистского поворота заключается в отказе от самой этой обертки. Религия перестает быть политико-правовой программой и уходит в сферу личной духовности и морали, то, что по сути случилось в Европе после Тридцатиоетней войны, в то время как публичное поле структурируется вокруг светских и националистических концептов.
Этот путь уже прошли изначально умеренные движения политического ислама, черпавшие ресурс не в химерах постмодерна, но бывшие ещё отголоском колониального модерна, как, например, «Братья-мусульмане»*.
Уже с конца XX века такие силы, как тунисская «Ан-Нахда» или турецкая «Партия справедливости и развития», на практике отказались от задачи построения государства на основе исламских принципов в пользу работы в рамках светских политических систем, сделав ставку на экономическое развитие и консервативный гражданский национализм. В их идеологии и программах подчеркнуты приверженность светскому государству, а ислам практически не упоминается.
Теперь по тому же пути прагматичного отказа от прежней риторики вынуждены идти и бывшие радикалы. Яркий пример — эволюция таких фигур, как сирийский полевой командир Ахмед аш-Шараа. После краха проекта «Халифата»* его повестка более не сводится к установлению шариатского государства. Вместо этого он и ему подобные выступают за сохранение гражданских основ сирийской республики, где объединяющей идеологией становится уже не провалившийся универсалистский исламизм, а локализованный сирийский суннитский национализм.
Этот переход от заимствованной революционной мессианской химеры в исламской обёртка к национализму вестфальского типа красноречиво свидетельствует о банкротстве прежней парадигмы. Политический ислам, как химера, уступает место иным, более привычным европейцам но оттого не менее конфликтным, формам идентичности.
*Деятельность организации «Братья-мусульмане» и террористических организаций «ИГИЛ» и «Аль-Каида» запрещена на территории Российской Федерации.
«Пост-исламизм» — термин, введенный иранским социологом Асефом Баятом для описания тенденции, при которой исламистские движения стремятся преодолеть политику религиозной исключительности, не отказываясь при этом от своей исламской идентичности. Ключевой характеристикой пост-исламизма, по Баяту, является смещение фокуса с «исламского государства» и навязывания шариата на ценности гражданства, прав человека и плюрализма.
Французский политолог Оливье Руа развивает эту мысль, утверждая, что мы наблюдаем «невозможность политического ислама» — крах проекта построения государства на чисто религиозных основаниях, что ведет к поиску новых форм интеграции в глобализирующийся мир.
Если радикальный исламизм был продуктом Постмодерна, оборачивавшим чуждые исламу тоталитарные нарративы в религиозную риторику, то суть пост-исламистского поворота заключается в отказе от самой этой обертки. Религия перестает быть политико-правовой программой и уходит в сферу личной духовности и морали, то, что по сути случилось в Европе после Тридцатиоетней войны, в то время как публичное поле структурируется вокруг светских и националистических концептов.
Этот путь уже прошли изначально умеренные движения политического ислама, черпавшие ресурс не в химерах постмодерна, но бывшие ещё отголоском колониального модерна, как, например, «Братья-мусульмане»*.
Уже с конца XX века такие силы, как тунисская «Ан-Нахда» или турецкая «Партия справедливости и развития», на практике отказались от задачи построения государства на основе исламских принципов в пользу работы в рамках светских политических систем, сделав ставку на экономическое развитие и консервативный гражданский национализм. В их идеологии и программах подчеркнуты приверженность светскому государству, а ислам практически не упоминается.
Теперь по тому же пути прагматичного отказа от прежней риторики вынуждены идти и бывшие радикалы. Яркий пример — эволюция таких фигур, как сирийский полевой командир Ахмед аш-Шараа. После краха проекта «Халифата»* его повестка более не сводится к установлению шариатского государства. Вместо этого он и ему подобные выступают за сохранение гражданских основ сирийской республики, где объединяющей идеологией становится уже не провалившийся универсалистский исламизм, а локализованный сирийский суннитский национализм.
Этот переход от заимствованной революционной мессианской химеры в исламской обёртка к национализму вестфальского типа красноречиво свидетельствует о банкротстве прежней парадигмы. Политический ислам, как химера, уступает место иным, более привычным европейцам но оттого не менее конфликтным, формам идентичности.
*Деятельность организации «Братья-мусульмане» и террористических организаций «ИГИЛ» и «Аль-Каида» запрещена на территории Российской Федерации.
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость
