О человечности в эпоху «толерантности»

В маршрутке тепло, шуршат колёса, лёгкий иней на стёклах, остановка, одна, другая. Все места заняты, пара человек стоит

Внутрь забирается беременная девушка, ножки тоненькие, пухлая куртка, из которой выпирает живот.

«Тяжело ей, наверное», — думаю я, стою-покачиваюсь между сидений, вцепившись в поручень одного из кресел. Когда я была беременна, от тяжести живота постоянно ломило спину, опухали ноги. Да и сил не было ни на что: пока плод формируется, организм участвует в активных боевых действиях, ощущения как после бомбёжки. По утрам еле открывались глаза, голова плохо соображала. Ну, всё лучшее — детям, не зря говорят.

Оглядываюсь вокруг себя — никого, кроме меня, кажется, эти мысли не встревожили. Мужчины, женщины — кто в телефоне, кто в окне.

— Да, я с таким не раз сталкивалась, — рассказывает мне моя беременная подруга Аня. — Я так воспитана, что надо уступать старшим, беременным, женщинам с детьми, людям, у которых куча пакетов… И это нормально, потому что я ведь понимаю: человеку тяжело. Когда я сама забеременела и на уже значительных сроках пользовалась общественным транспортом, я удивилась, что всем плевать — за всё это время мне только один раз уступили в автобусе. Хотя живот было видно, может, думали, что я просто полненькая? Не знаю! Но у меня реально был страх, что можно упасть, что кто-то может случайно толкнуть в живот — в итоге я так стала делать: дожидалась маршрутку, в которой изначально есть место, чтоб я могла спокойно доехать. Тут смущает даже не то, что лично меня и моё положение игнорируют, а то, что взрослые люди, рядом с которыми едут их дети, ведут себя равнодушно, показывают им пример.

Конечно, женщина сама захотела иметь ребёнка, то есть сама виновата, а стало быть — ей никто ничего не должен. И алкоголику, который растёкся на лавке с размазанной рвотой на лице, — тоже: он сам выбрал напиться. Однако к нему подходят сердобольные бабушки, пытаются растолкать. Мужики пинают: «Эй, ты где живёшь? Пойдём!» А потом, когда ничего не помогает, вызывают скорую.

В то время, когда с «яжматерями», а заодно и с обычными матерями, настоящими и будущими, ведётся активная «борьба», чтоб не требовали к себе излишнего внимания; когда понятие «толерантности» по незнанию превращается в уродливое «уравнивание» мужчины и женщины, беременной женщины и любой другой — я думаю: а безразличие — это ещё не зло или уже оно?

Есть у Ф. М. Достоевского рассказ «Мальчик у Христа на ёлке» про Питер 19-го века, про нищего ребёнка, у которого умерла мать и который вынужден бродить по улице в поисках хлебной «корочки» и местечка, где «погреться». Его отовсюду гонят: он же грязный, оборванный, чужой. «Мимо прошёл блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика». В итоге мальчик умирает во сне, скукожившись в подворотне за сложенными брёвнами, и ему снится сон о праздничной ёлке и таких же детях, как он, никому не нужных, погибших от голода и холода — теперь они его друзья, теперь только светлое будущее. Здесь уже лишним становится рассуждение о приравнивании равнодушия к жестокости…

А. П. Чехов о равнодушии говорил так: «Говорят, что философы и истинные мудрецы равнодушны. Неправда, равнодушие — это паралич души, преждевременная смерть». Литературовед Ю. М. Лотман присоединяется: «…человек всегда находится в непредвиденной ситуации. И тут у него есть только две ноги: интеллект и совесть. Как совесть без развитого интеллекта слепа, но не опасна, так опасен интеллект без совести».

Конечно, никто не обязан проявлять участие, сочувствовать, да и вообще делать хоть что-либо. Хотя — подождите! Нет юридического закона такого — да; но есть нравственный закон. Над ним нынче принято посмеиваться, за его нарушение никто не вломится в квартиру, не наденет наручники и не потащит в камеру отсиживать срок. Даже штраф не выпишут. Последствия такого нарушения даже не будут заметны — на первый взгляд. Но ступенька за ступенькой, шаг за шагом они сделают общество бессердечным, мрачным, звериным. Разве возможна гармония там, где каждый считает одного себя правым, борется за одного себя — разве может он кроме себя и любить кого-то? И будет ли он вообще счастлив? Потому что — кто мы без любви?

Что вообще есть жизнь без любви?

Куст
Евангелие от куста жасминового,
Дыша дождем и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея.
Так бел и мокр, так эти грозди светятся,
Так лепестки летят с дичка задетого.
Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства
Чудес нужны еще, помимо этого.
Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,
И сам готов кого-нибудь обидеть.
Но куст тебя заденет, бесноватого,
И ты начнешь и говорить, и видеть.
(Александр Кушнер)