В Доме ученых. Трое вместе.

Ансамбль Московской государственной академической филармонии «Брамс-трио» известен далеко за пределами России. Его ценят за особенно глубокое проникновение в музыку, эмоциональность и тонкость.
В январе грядущего года коллектив отметит свое 20-летие. И за месяц до юбилея на сцене Дома ученых «Брамс-трио» показало прекрасную программу, составленную из циклов романсов на стихи поэтов Серебряного века и произведений С.Рахманинова. Зал рукоплескал стоя.

Заслуженная артистка Р. Ф. Наталия Рубинштейн, великолепная пианистка и обаятельная умная женщина, после концерта с удовольствием рассказала и о взаимоотношениях внутри коллектива, и о творческих устремлениях.
— Наталия, откройте секрет: почти 20 лет вместе, причем таким скромным составом, где каждый — на ладони. Как вы уживаетесь?
— Очень просто. Музыка — это разговор по душам. И если собеседник тебе интересен, то общение может длиться годами, не утомляя. К тому же наше трио — это не 1+1+1, а трое вместе.

— Но каждый исполнитель в душе — солист…
-… особенно пианисты!

— И как с этим бороться?
— А зачем бороться? Мы играем ту музыку, которая нам нравится и которую нельзя сыграть без партнеров. Причем в одном произведении может солировать Кирилл (Родин (виолончель). — Авт.), в другом — я, в третьем — Николай (Саченко (скрипка). — Авт.). А можно и не солировать. Еще раз подчеркну: наше трио — не сумма частей, а единое целое.

— Кто отвечает за подбор репертуара?
— Все. Причем мы не исполняем обработки, а ищем оригинальную музыку. И думаю, вряд ли хватит исполнительской жизни, чтобы сыграть все, что в оригинале для нашего жанра написали композиторы. Мы играем произведения Бетховена и Шуберта, Брамса и Шостаковича, Рахманинова и Шнитке. Но с удовольствием можем исполнить и танго Пьяццоллы…

— Хорошо сыграть Пьяццоллу некоторым исполнителям сложнее, чем фугу Баха…
— Наверное, для кого-то это и так. Я ни в коей мере не хочу обидеть Астора Пьяццоллу, с которым мы к тому же были знакомы, но все-таки есть разница между философскими произведениями и танго. Проникновение в Шумана или Шуберта от нас требует куда более серьезных эмоциональных затрат, чем в «легких» композиторов. Хотя, подтвержу мнение своих коллег, мы бы не рискнули исполнить танго Пьяццоллы даже во Франции, не говоря уже об Аргентине, потому что никогда не сможем найти исконные краски и ритмы и почувствовать эту музыку так, как чувствует ее коренное население. Это надо впитать с воздухом, и никакому профессионалу подобное не под силу. Так же, как самый замечательный европейский исполнитель все-таки чего-то в Чайковском не увидит, не расслышит.

— Когда вы берете новое произведение, то как работаете над ним? Ведь в театре есть режиссер, который реализует свой замысел, в оркестре — дирижер. А в трио?
— Я думаю, что трио и вообще жанр камерной музыки не настолько популярен в России, как в Европе потому, что русские исполнители по природе своей не привыкли к демократии, не очень ловко умеют соединять, выплавлять разные мнения в нечто единое, общее.

В симфоническом оркестре в этом смысле проще, поскольку это имперский жанр, где существует строгая иерархия, где все подчиняются дирижеру. Солистам тоже проще, поскольку они следуют собственной воле и слышанию, не разделяя его с другими исполнителями. А в маленьких коллективах надо уметь вслушиваться в единомышленника, принимать его точку зрения.
В России вообще привычка к иерархичности велика. Это, наверное, даже не привычка, а образ мышления. Поэтому у нас практически нет маленьких камерных театров и музыкальных коллективов. Это не хорошо и не плохо, это наша российская реальность, наш менталитет.

— Меня всегда интересует творческая позиция исполнителей: публика должна идти за предлагаемым материалом или артисты, музыканты, должны «спускаться» к публике?
— У нас нет такой четко выраженной позиции. Я думаю, все зависит от программы. Мы предложили вам Рахманинова — пришли вы, предложили бы Пьяццоллу — пришли бы другие. Поскольку у нас разнообразный репертуар, мы можем себе позволить играть диаметрально противоположные программы. При этом конечно же, большинство произведений русских композиторов для нашего камерного жанра написаны в миноре с неизбежным «похоронным маршем» в конце и предполагают философское настроение, зрительскую, если можно так выразиться, работу.

— Перед глазами слушателей во время концерта проходят самые разные образы, музыканты затрагивают порой очень глубоко залегающие струны человеческой души. Но что в эти минуты видят сами исполнители? Ноты? Образы?
— У всех по-разному. Музыка, как бы банально это не звучало, — великое искусство, которое из всего многообразия средств для постижения и познания мира выбрало звуки, то есть то, что не требует слов или рисунка. Поэтому когда мы играем, то выражаем себя не словами, а звуками, музыкальными интонациями. Я не могу сказать, что именно проносится перед моими глазами, но в душе — много переживаний.

— Кто из молодых композиторов вам сейчас интересен? Чьи произведения исполняете?
— Есть замечательный московский композитор Алексей Курбатов, который сейчас пишет для нас концерт для скрипки, фортепиано и виолончели с оркестром, только что была изумительная премьера его секстета для струнных, фортепиано и гобоя.

— Где нашли?
— Я помню его еще маленьким. Недавно окончил консерваторию. Хороший пианист. Что он пишет музыку — я не знала. А когда услышала, была восхищена. Оказывается, у него уже есть и опера, и балет.
Советую поискать в Интернете пианиста Алексея Володина. Запомните это имя. Он живет сейчас за рубежом и нечасто бывает в России, но я буду рада, если однажды он приедет в Саров.
Я понимаю, что новые имена сегодня не звучат по телевизору или радио. Но пока есть Интернет, зритель думающий, размышляющий не останется в информационном вакууме.

Елена ТРУСОВА, фото Елены ПЕГОЕВОЙ